Качели Ангела

Радовалась душа Степановны, глядя на Лик Богородицы, и слезинки скатывались порой из глаз старушки, прячась в морщинках её лица. И вот сейчас стояла Степановна на остановке, поджидая автобус из города, что приезжал в деревню два раза в день, в шесть утра, да в четыре часа пополудни. Мимо проплыло деревенское стадо, напустив пыли, мыча протяжно и гулко на все лады. Следом ехал на своей лошадке пастух с кнутом в руке:

– Здорово, Степановна! Далёко ли собралась?

– Здравствуй, Мишаня! Да вот в город надо бы съездить мне, к вечеру вернусь, а может, и какая попутка подвернётся, наших кого встречу, в городе-то, – ответила пастуху Степановна.

– Ну, счастливо съездить, – уже почти проехав мимо, крикнул Миша.

– И тебе доброго дня, сынок, с Богом! – крикнула старушка, стараясь перекричать бурёнок.

Новый день начался в родной её сердцу деревне, выкатывалось из-за горы солнце, прогоняя туман с речки Вертушки, высушивая капли росы, блестевшие на крапиве, горланили на заборах петухи, просыпались ребятишки, хозяюшки уже вовсю хлопотали по хозяйству, кормили скотину, шли в огород, повязав волосы платочками.

Привычная картина.

Здесь родилась Степановна и выросла, здесь вышла замуж за кудрявого тракториста Матвея, народили они сыночка Павлушу, одно всего дитя дал им Бог, так уж вышло. Всю жизнь и прожили на родной земле, работала Степановна в колхозе, как и все. Дружно жили, весело. Колхоз крепкий был, добротный, не бедствовали. Работали много, но никто не жаловался, земля она руки хозяйские любит.

Ленивых да нечестных не привечает деревенский народ. Нынче, конечно, уже было не то, колхоз развалился в девяностые, прежней мощи не было, но не пропала деревенька, кто-то из городских выстроил тут деревоперерабатывающий завод, и нашлась всем работа.

И как-то незаметно и пролетела вся жизнь, вот уже и Матвей годков двадцать, как покоится на погосте, за деревней, в кудрявых берёзах, вместе с отцами и дедами. И ей, Степановне, уж почитай, восьмой десяток стукнул. Вспоминая прожитые годы, Степановна никогда не печалилась, всё она в жизни успела, достойно прожила, и умирать не страшно.

А когда, уж это одному Богу ведомо. Заслонив рукой глаза, старушка смотрела на бегущую вдаль дорогу, высматривая автобус, щурилась.

Наконец показался вдали ПАЗик, развернувшись перед Степановной, притормозил. Старушка забралась в открывшуюся дверь и устроилась поудобнее на сиденье, ехать было минут тридцать, по пути автобус заезжал ещё в две такие же деревеньки.