Однократка

Генка наугад ударил локтем, вложив в удар всю силу. Осис сник, и Генка понял – битва за выживание выиграна. Однако снаружи думали иначе: стукнул запор, и в открывшуюся настежь дверь ввалились контролеры. Кто-то из них по-хозяйски зычно крикнул:

– Ну, придурки, кто тут из вас стосковался по дубиналу?! Осис, это опять ты хвост поднимаешь? Или ты, Ящик, давно не получал по яйцам? А может, ты, однократка?

Кутузов скорее кишками, чем рассудком почувствовал всю полноту воспитательных мер блюстителей порядка.

Его затошнило, и сквозь боль он слышал:

– Что, не можете как люди прописаться?! Чего не поделили, каплуны волго-донские?

– Вали отсюда, краснопер вонючий! – вдруг рявкнул пришедший в себя Ящик. – Валите, сами разберемся…

В ход пошли дубинки и даже железная арматура, и Генка окончательно понял: здесь это отработанная процедура и ему от нее тоже не откреститься. Он закрылся руками, согнулся, подставляя спину. Краем глаза видел, как от первых же ударов упал Осис и как вдруг неожиданно ожили кулачищи Ящика.

Было ощущение, что пигмеи пытаются свалить мамонта. Но на нем повисли двое, двое других упали в ноги, а еще двое обрушили на его лицо, плечи, спину уродующий человеческую плоть металл.

Кутузов, словно подхлестнутый свинчаткой, ринулся на помощь Ящику. Схватив за шиворот одного из контролеров, оттащил его к двери и дважды с вожделением стукнул лицом о косяк.

– Не имеете права, – кричал Генка, – это настоящий самосуд!..

И вдруг он услышал, как по всему коридору раздались крики и стук.

Это по какой-то неведомой связи известие о конфликте в 36-й камере дошло до остальных зэков, и те теперь демонстрировали свою солидарность.

Свист, стук, крики разрастались и разрастались. Своды центральной тюрьмы, повидавшей на своем веку разное, гудели.

Ящик был уже почти сломлен. Окровавленный, он сидел у стены, свесив на грудь стриженую голову. Контролеры, отбросив с дороги Генку, заполошно выметались из камеры.

Тюрьма улюлюкала и стонала, в воздухе сгущалась смута.

Кутузов с Осисом подняли с пола Ящика и осторожно, как инфарктника, повели к нарам. У него не было сил самому поднять ноги, и им пришлось поднатужиться, чтобы уложить избитого.

Осис был бледнее обычного, его колотила дрожь. Генка наоборот – как никогда спокоен, хоть ссадины на руках и шее при малейшем движении напоминали о себе.

Ящик, стиснув зубы, молча переносил страдания. На нем не было живого места.