Приговорённые

«И когда только этот старый хрыч перестанет по происшествиям таскаться? Только мешает всем…» – в который раз подумал Виктор Викторович, при этом любезно приглашая генерала зайти внутрь.

– Здесь наш «красавчик», товарищ генерал! Шубу своей благоверной на всякий случай на пол подстелил, чтобы мягко падать было. Поди, надеялся еще на что-то… А ведь хорошая была шуба?! – с неподдельным сожалением в голосе закончил Белодымов. Сожаление, безусловно, относилось к шубе.

– Оставьте свой сарказм, Виктор Викторович! Он неуместен! Я вам не раз говорил: научитесь проявлять уважение к чужому горю и к чужой смерти! – резко обернувшись в его сторону, буквально взревел Сиверский.

Один только вид Белодымова выводил его из себя. На службу тот являлся разодетым, как на официальный прием в высших эшелонах власти. Костюмы по последней моде, яркие галстуки, запонки из драгоценных металлов, перстни на руках. Каждые полгода стабильно менял автомобили, приобретая все более и более дорогие иномарки.

Недовольство среди рядовых сотрудников по этому поводу росло изо дня в день. Шептались, обсуждали, не понимая, почему генерал так упорно с коррупционерами борется, а собственного заместителя приструнить не может. Но даже не это больше всего раздражало генерала. Самой неприглядной чертой характера своего заместителя он считал банальное хамство, которое сам Белодымов почему-то считал остроумием.

– Оставьте меня! Вы тоже, Виктор Викторович… выйдите отсюда! – тем же резким тоном потребовал Сиверский, закрывая перед лицом Белодымова двери гардеробной.

Он хотел остаться наедине со своим горем, рядом с которым клоунада была кощунственна.

Белодымов побледнел. Улыбка исчезла с его лица, а глаза наполнились холодным блеском. Он не привык, чтобы с ним обращались подобным образом, да еще в присутствии рядовых сотрудников. Он – второе лицо в питерском УБОПе, а не какая-то там мелкая оперативная сошка.

– Забываешься, старый хрыч! Ну да ничего, не вечно тебе править… – прошептал Белодымов вслед закрывшемуся в гардеробной генералу.

На своем веку Сиверский повидал немало. Только как бы за годы службы в полиции ни огрубело его сердце, оно все равно не успело покрыться бронированным панцирем, не поддающимся воздействию ржавчины смерти. Сиверский смотрел перед собой, чувствуя, как кровь начинает кипеть в его венах, превращаясь в неуемный черный поток, готовый вырваться наружу криком безумной боли.