Пламя моей души

Видно, кмети уже возвращались: у многих хватило разумности не засиживаться до утра, не терзать вынужденно гостеприимных хозяев излишней навязчивостью. Они прошли небольшой толпой впереди, в нескольких саженях от избы: пошатываясь и гогоча то и дело над неловкостью кого-то из товарищей. Но отделился от гурьбы один – и в сторону Елицы направился. Та и попыталась укрыться в тени сеней, да, видно, всё равно тот её заметил. А через мгновение узнала она Чаяна.

Неверные шаги выдавали, как сильно он захмелел. Пожалуй, первый раз приходилось видеть его таким.

Елица уже метнулась было в избу, не на шутку испугавшись, что в голову княжича сейчас может прийти что худое. Но неведомо как он нагнал её у самой двери.

– Постой, – прошептал жарко, обнимая поперёк талии и прижимая спиной к своей груди. – Постой…

Припал губами к шее, обдавая чуть кисловатым запахом пива, провёл ими вверх да мочку уха прикусил слегка.

– Пусти, Чаян, – попыталась вывернуться Елица. – Дурной ты сейчас. Наутро жалеть станешь.

Княжич хмыкнул, уткнулся лицом в её распущенные перед сном волосы, втянул запах, зарылся неспешно пальцами в волнистые пряди. Простонал тихо – даже у Елицы всё внутри дрогнуло от звука этого, пронизанного мучением. И в этот самый миг поняла она, как сильно он жаждет её, и как тяжко приходится ему, когда сдерживаться нужно.

– Приеду в Остёрск, невестой своей нареку, – зашептал он почти безумно. – Плевать, что вдовая. Не бойся, Елица, я говорил тебе, что не возьму, пока сама не захочешь. Но сделаю так, чтобы ты захотела.

Рука его стальным кольцом сдавила поперёк груди. Прижались бёдра тесно, а губы так и зашарили жадно по шее, скулам – да Елица отворачивалась, цепляясь всё за ручку двери и пытаясь открыть её, чтобы внутри укрыться. От него, но и от себя тоже – страшно становилось, хоть прикосновения Чаяна не были грубыми и резкими, как те, которыми Гроздан не раз одаривал.

– Пусти, тебе говорят! – она со всего размаху наступила ему на ногу.

Чаян охнул, слегка скособочившись, но покамест не отступился, продолжая мягко теснить её к бревенчатой стене и гладить уже между ног, пока ещё сквозь ткань.

– А ну отойди, дурень! – прогремело вдруг ещё со двора.