Пламя моей души

Да Зимавы, вестимо. И порой они сражались нечестно, подло, используя как раз вот такие уловки: если и ранил стрелой, хлопот этим много доставил, потому как наконечник достать сложно. Да только кабы знали они, что этим могут и невинной вовсе душе навредить.

– В ближайшей веси от места того, где напали на отряд наш, лекарка вынула стрелу. Травками залечить попыталась, но плохо помогло, – снова заговорил Леден, остановившись рядом. – Вот его сюда и повезли. Решили, что наши лекари всяко лучше.

– А я чем могу помочь? – едва ворочая онемевшим языком, пробормотала Елица.

– Заговаривать раны ты умеешь, кажется, лучше многих, я слыхал, – в голосе княжича послышалась ободряющая улыбка. – Помогать можешь там, где лекарки не могут.

– Ты выдумал всё, – Елица повела плечом. – У тебя другое было…

И вдруг легла его ладонь рядом с шеей, сжала слегка – и по спине пронеслась дрожь лёгкая – не от холода вовсе или страха. Захотелось вдруг вынуть из кошеля обручье, что подарил Чаян и показать ему, спросить, что он о женитьбе брата думает? Увидеть на его лице хоть какие-то ответы.

– Я не выдумал. Этот ты в себя веришь мало. Ты посмотри, может, поймёшь чего? Как помочь можно.

Елица, отогнав челядинку, села рядом с лавкой, где лежал Радан. Попробовала заговор простенький, чтобы на рану его наложить, успокоить хворь, что растекалась уже во все стороны от неё по телу. Но не нашла отклика даже самого малого, словно душа мальчика, жива его внутренняя, забились уже куда-то очень глубоко, готовясь совсем уйти.

– Я не могу. Он… – слова вдруг закончились все разом.

Она смотрела в неподвижное, бледное лицо Радана, так ясно, как никогда ещё в жизни, понимая, что помочь ему и правда не сумеет. Не дотянется. Заканчивается её власть там, где жизнь ещё теплится, где стремится ростком хотя бы самым малым к свету – протяни руку, помоги словами сильными – и вызволишь.

– Что? – переспросил Леден.

Она встала резко и тут же попала в оковы рук его, что схватили за плечи. Елица и хотела бы вытряхнуть из души тот сор безысходности, которым она наполнилась – как из мешка старого пыль – а не могла. И слёзы застыли в глазах жгучие – не разреветься бы.