Моя золотая медаль. История любви к жизни и к женщине…

Серебристая рыбья чешуя светилась в желтоватом сиянии луны, когда Алексей подплывал к маленькой деревянной пристани у самого дома. В молчаливом приветствии улиц, в мертвых глазницах заброшенных изб, стоящих над озером, пряталась вечерняя мгла, таившая в себе зловещую тишину. Только в окнах дома деда Афанасия горел свет – их ждал ужин, заботливо приготовленный старухой.

На железной кровати безмятежным сном спал младенец. Алексей подходил к нему, пристально всматриваясь его черты. Ребенок блаженно улыбался во сне, скормленный козьим молоком, запеленатый в потрепанный кусок ткани.

Мальчик рос болезненным и хилым, не сучил ногами, как все дети. Через год в положенный срок он не смог пойти, – слишком он был слаб. Лесник подолгу гулял с сыном, придумав ему сумку, в которую клал ребенка. Зимой возил мальчика на санках. Ко второму году жизни Сережа сделал свои первые неуверенные шаги.

В его чертах угадывалась мать – те же глаза, серые, будто дождливое небо, точеные скулы. Большая голова с белокурыми вихрами была несоразмерна тонкому телу, весь он был как былинка, – тщедушный и хрупкий. Выцветшая одежда, перешитая из старых вещей матери, висела на нем. Во всем его облике ярким было только одно: поражал его взгляд, абсолютно недетский, осмысленный, глубокий. Он словно осознавал свою немощь, будучи еще ребенком, свое половинчатое сиротство.

Подолгу они вдвоем с отцом сидели на прогнившей скамейке у старого кладбища, бродили возле могилы матери.

Сережа примечал все – необычно сложенный лист осины, удивленно вскинутые ветки тонущей в болоте березы, сочные песенные переливы лесных птиц. Его восхищала красота скал, отражающихся в реке, затейливый рисунок на спинках суетливых ящериц, изумрудно – лиловых, греющихся на утреннем солнце. Он все это любил своим простым детским сердцем, как любит младенец своих родителей только потому, что это – часть его.

Зачастую мальчик оставался на попечении стариков. «Бабушка», как называл ее Сережа, научила его читать и от удивления причитала, – малыш схватывал на лету. Чтение и письмо, несмотря на пятилетний возраст, давалось ему чрезвычайно легко. Рассказы о матери и о жизни родителей стали неотъемлемой частью его бытия – он хотел знать все, чем дышали Черные озера до него.