Таверна «El Capitan» и ее обитатели

Антонио Гауди…

"Условимся давайте, давайте, давайте,

Условимся друг друга любить, что было сил…"

А еще это имя в «Антонии и Клеопатре» Шекспира. Трагедия. Без лютни, но как бы с кудрями и свечами все же. Любовь, измена, отчаяние.

Был еще один Антонио, герцог из "Бури", того же автора. Роковые страсти, предательство, мужество, власть, путешествия…

В крайнем случае, к такому имени надо по умолчанию добавить тайну, сокровища, остров, любовь…

– Хуан Антонио Бардем! – я помнила это волшебное имя из моего бедного на красивые фильмы детства, когда по телевизору показывали прорвавшийся туда незнамо как сериал "Таинственный остров" про капитана Немо.

(Я не знала, что это знаменитый испанский режиссер, но догадывалась, что к киноиндустрии он отношение имеет, на таинственном острове был, с Немо знаком лично. Не имя- песТня! Много счастливых вечеров подряд!)

Но этот Антонио из Валенсии ? он был без музыки, форм и романтики. Без сокровищ, фильмов и песен, без путешествий и тайн.

Впервые он пришел к нам в ресторан, когда мы еще не открылись. Чтобы познакомиться.

Надо сказать, что когда мы делали ремонт во взятом в аренду помещении, мы опустили железные ворота-жалюзи на входе на пару метров, оставив полтора метра открытыми, для свежего воздуха.

Побелка, покраска, помойка, пошивка, поклейка и поломка – наши ежедневные занятия в течение первых месяцев.

Никто не тревожит, не заходит: жалюзи прикрыты, ежу понятно, что предприятие не работает.

Но Антонио не еж. Он живет в своем странном мире, и на его планете нет таких условностей, как такт, воспитание или чувство неловкости…

Он вошел первый раз, согнувшись, постукивая палкой, поправляя скособоченную соломенную шляпу, поломанную в трех местах, с двумя прорехами на полях и держащуюся на подбородке с помощью резинки от трусов.

Брюки, в которых, наверное, женился его отец, а до этого умер его дед, были подтянуты до подмышек и подвязаны бечевкой.

Рубаху, потерявшую цвет, думаю, незадолго до рождения моей старшей дочери, все же нельзя было назвать грязной. Она (если она была одна, а не 365 одинаково вылинявших и истлевших, которые мы после имели счастье лицезреть каждый день) всегда была чистой и ничем не пахла.

Лицо у нашего гостя морщинистое, смуглое, глаза маленькие и хитрые до невозможности.

Подошел, сел на заляпанный краской стул.

– А мне 90 лет исполнилось, – начал он.