У Черта на куличках

– Зачем мы здесь? Сколько уже времени этот кошмарный дождь не прекращается? Чего ради ты усадил меня в это корыто?

– Корыто? – сквозь зубы прошипел провидец и любовно погладил руль, приговаривая: – Не слушай его, милая, не слушай, хорошая.

– Я могу попасть куда захочу, – настаивал змей, – не замочив рукава, спусти же меня с цепи! Зачем ждать, когда сырость мне кожу разъест? Вода сильнее. Страшнее. И ты – сильнее. Пьешь ее передо мной, все бахвалишься, что ты человек, пока я, чудище, дрожу тут… как осиновый лист.

Шего буравил Рае взглядом – черные-черные зрачки синих-синих глаз горели бессильной яростью, словно мертвые звезды. Рельефная кожа сиденья вокруг колдуна начала пузыриться и плавиться, дым и омерзительный запах паленого поползли по салону.

– Э-э-э, люди! – Крола, поглядывавший на них в зеркало, завертелся – белые пустые глаза провидца метались туда-сюда, как крошечные шарики.

Он протянул свободную руку, бессильно обмахнув веером пальцев коптящее сиденье:

– Вы чего, мать вашу, творите?

– Устанешь чистить, – пригрозил Рае, не обращая внимания на провидца.

Змей тоже не обращал внимания на провидца – он рычал от злости.

– Пить могут все, – сухо добавил колдун.

Крола попробовал опустить стекло, чтобы выгнать сгустившуюся вонь, но окно захлопнулось так, что ни кнопки, ни ручки не смогли вновь открыть его. Провидец ударил по рулю.

– Черт бы тебя побрал, Рае, ты испоганил мне всю машину, а теперь еще велишь задохнуться от этого смрада?

Колдун не ответил, оценив, на чьей стороне Крола, и сказал Шего:

– Некоторые только это и могут.

Но змей устал от предначертаний.

Выпало. Словно снег судьбы.

Он усмехнулся себе под нос – язва на языке не рассасывалась.

Дым исчез.

– Что смешного? – спросил колдун.

– Тебе не понять, – ответил зверь и сжал кулаки, уставившись перед собой.

Щетка волос на затылке провидца уперлась тому в складку на шее, и, глядя на нее, Шего вспомнил о топоре палача.

– Вечно ты мне все запрещаешь, – сказал змей и втер ладони в грубую ткань штанов.

Колдун проводил усталым взглядом это скольжение, поднял с пола бутылку, бросил на пустое сиденье впереди и вернулся к своим бумагам.

– Я всегда позволял тебе больше, чем когда-либо было можно.

– В твоем мире – не в моем.

Тьма подступала сверху и снизу, смыкая в пасти серую полосу горизонта.