Я тебя уничтожу

Когда Климу исполнилось семь лет, со мной произошло то, с чем я сама не нашла сил справиться, и находиться рядом с сыном и мужем больше не могла.

При виде Самгина меня начинало лихорадить и бить, как в ознобе, он прикасался ко мне, а мне, казалось, его руки оставляют незаживающие ожоги на моей коже. Я умоляла его отпустить меня, кричала, что больше не могу так, но он ничего не хотел слышать, продолжая уверять меня, что всё наладится. Но ничего бы не наладилось уже никогда.

Только одним способом я могла получить свободу от него, хотя и сомневалась, что он оставит меня в живых, но в моем случае, смерть – это тоже свобода.

У Самгина было много сторонников и друзей, которых он называл своей «чертовой дюжиной», но еще больше было врагов и завистников, даже тех, о которых он, на свою беду, не подозревал.

Свободу получить я могла только одним способом: переспав с самым злейшим из его врагов – Торфянниковым. Самгин по сравнению с ним был еще молод и зелен, несмотря на свои тридцать семь лет, но они никак не могли поделить территорию, и всем было очевидно, что кто-то должен либо отступить, либо умереть.

В тот день, когда я лежала под тучным и старым телом Торфянникова, мне казалось, что со мной только так и надо, что кроме этой боли и слез я больше ничего не заслуживаю, и только они хотя бы чуть-чуть очищали мое темную душу, пусть и заставляя чувствовать себя при этом грязнее самой черной грязи.

Когда до Самгина дошли слухи, пущенные с моей подачи, я ожидала, что он меня убьет на месте.

Более того, я хотела этого. Только, конечно, в первую очередь он не меня убил, а его. И он убил бы каждого, кто осмелился, открыв рот, заявить какая его жена шлюха и тварь.

А я смотрела на него и не понимала, почему же он продолжает меня любить, такую грязную и мерзкую. И ведь он жаждал меня убить, я видела это в его глазах, но у него так и не поднялась рука. Мы сидели за одним столом, пока он хлестал водку и смотрел на меня, будто не узнавая, а мне хотелось кричать, что я именно такая, какой он видел меня в тот момент, и я хотела принять его пулю, просила его об этом, просила освободить нас, потому что мне жить не хотелось совсем.

В какой-то миг он приставил мне снизу к подбородку пистолет, крича на меня так, что барабанные перепонки подрагивали, а я не понимала его вопросов, ничего не понимала, укрытая апатией, словно одеялом.

Потом он ушел, забрав оружие.