И целого мира мало…

Эта мелкая, как там её зовут, сказала, что ты меня ждешь.

– Ага.

Леське хотелось крикнуть: «Я уже два года только и делаю, что тебя жду! Чурбан ты этакий!» Но она молчала и улыбалась.

Сидели на лавочке. Сашка почему-то целовал её в лоб. Заспанная, не причесанная, она чувствовала себя беспомощной.

«Куделька!»– смеялся Сашка.

Теперь она понимала, что рано им прощаться. Это не конец, это – начало новой истории. Всю ночь она рассказывала бабушке Мане о том, какой Сашка необыкновенный. Старуха слушала внучку и хмурилась: «Пропала девка».

Время несется с бешеной скоростью. Ночи пролетают. Утром Сашке нужно в поле. Как же хочется спать. Он не помнит, когда высыпался. Ему казалось, что он уже валится с ног. Дойти бы до дому. Решено, сегодня он будет спать, никуда не поедет.

Спать хотелось всегда. И к Леське тоже хотелось всегда. «Скоро она уедет в город, и я отосплюсь», – рассуждал юноша, снова садясь за руль.

Прохладным вечерами они тихонечко сидели во дворе Лесиного дома на крылечке, наблюдая за звездным небом, прислушиваясь к тишине, отогревая озябшие ладони друг друга.

«Заходите в дом, простынете!» – Мама Леськи официально пригласила ребят. Дети молча переглянулись и как по команде забежали в теплое уютное пространство. С этого вечера у них была своя территория! Все было как раньше – только они вдвоем в маленькой комнате и никого вокруг! Жаль только, что приходилось расставаться.

Вот он – город. Будь он неладен. Торчать здесь по две недели. Все здесь казалось унылым. Серые улицы, огромные дома, грязный воздух. Ничего не радовало взгляд.

Леське казалось, в этих до ужаса огромных арках, широченных бесконечных коридорах из серых стен – многоэтажек, наполненных чужой, другой, неведомой до сегодняшнего момента жизнью, можно потерять даже себя. Вот так идти, идти и забыть, кто ты, и куда ты шел.

А дома у бабушки давление скачет. Мать в вечном состоянии предразводной тоски. Душа болит. Учеба в голову не лезет. Так и приходится жить мечтами о следующих выходных.

Грустная Осень все чаще проливала свои запоздалые слезы, и от этого у Леси становилось тоскливее и холоднее на душе. Вымокшие стены огромных городских домов казались ещё серее и мрачнее.