Рождественская перепись

Когда Рябов изрыгнул воду и задышал, я решаю, что пора позаботиться о себе и тем же аллюром устремляюсь назад в дом. Шлёпаю босыми ногами за печку мимо вернувшегося Петра, который суёт мне какую-то тряпку, чтоб я вытерлась. Трясущимися губами я прошу его постоять на страже, пока я переоденусь. Выжимая мокрые трусы в умывальник, слышу:

– Ну, ты даёшь, Ксана! Не побоялась голышом по улице…

– А в прорубь – нормально, да?

– Да в прорубь вообще… герой… героиня. Но, чтобы голой по улице…

– Не боись, я очень быстро бежала, и никто ничего не видел.

– Я видел. Ты красивая. Настоящий греческий атлет.

– Сумку подай, – я не знаю, как реагировать на признание своих достоинств шестнадцатилетним подростком. Льстит. Пугает.

Стараясь не заглядывать за занавеску, Пётр суёт мне вещмешок. Как хорошо порой не изменять своим привычкам и носить с собой запасные трусы и колготки! Одевшись, выхожу в комнату и забираюсь на лежанку – не помешает. Пётр где-то находит кипяток, подаёт мне в кружке. Спрашивает, что случилось, почему Николай Иванович тонул? Говорю, что некогда было спрашивать.

Вскоре притащили Рябова. Я не хочу это видеть: мужской стыд, вина, страдания, – всё это невыносимо. Что ж вы хлипкие такие, что ж вы никогда ничего не можете решить однозначно? Да – да, нет – нет! А то в прорубь сразу… Прорубь и в Крещение не всем помогает. Чувствую, что разговора сегодня не случится. Пока Рябов очухается, пока созреет рассказать что-то Калеву… а может, никогда не созреет. Меня это уже не касается. Я тихонько сползаю с лежанки и опускаю в щель между половицами письмо так, чтобы не видел Пётр.

– Калев Янович, мы пойдём. Если мне придёт ответ, дайте знать.

На улице неспешно сходит по вертикали лёгкий снег. До сумерек часа два с половиной. Попутную повозку найти не удалось. Бог даст, успеем. Небо низкое, тяжёлое. Снег усиливается, и через час уже валит пышными хлопьями, которые застилают дорогу впереди и стремительно прячут наши следы. Идти становится труднее, и хотя полпути мы прошли с приличной скоростью, никакой экономии времени не получится.

– Смотри-ка, Пётр, что там, слева в поле? Вон там, возле стожка. Дай трубу! – Я приникаю к холодному окуляру и вижу странную картину: вроде бы, мышкует лиса, но лиса почему-то крупная и серая. Собака? Волк! Никогда не думала, что они питаются мышами. Протягиваю подзорную трубу Петру, он смотрит и улыбается во весь рот.

– Что ты лыбишься? Давай двигать ножками, пока не поздно.