Баланс белого

– У Скока? Круто! – я с трудом соображаю. Говорить пока тоже не очень получается.

– Да, но моя специализация – нервно-мышечная физиология, – аспирант оправдывается перед Леркой, как будто они уже много лет женаты.

– Круто! Это все, что ты можешь сказать? – она выжидательно смотрит на меня.

Я отвожу взгляд. Наблюдаю, как старуха за окном разбивает каблуком грецкий орех.

– А они что, не брали никаких анализов? Ничего? Вот так спросили и все?

– Вот так спросили и все… Представь себе. И сгибы локтей проверили.

На всякий случай.

– Да! – повторила она задумчиво. – И как мы из этого будем выбираться?

– Выпустят. Я же не больная, в конце концов.

Яркий луч солнца дополз до угла, где сидят мрачные женщины. Я и не заметила, как к ним присоединилась девушка из соседней палаты, на которую всегда жутко смотреть. В ней есть что-то от хлебниковской Мавы и гоголевской панночки. Полная, кареглазая, в черном спортивном костюме. Сейчас, положив руки на тетрадь, она медленно произносит: «Я навсегда отрекаюсь от своих стихов».

Женщины крестятся и шепчут.

Лерка тоже на нее смотрит.

– Да тут неделю посидеть – любой человек больным сделается. А такая дура, как ты…

Я слабо запротестовала.

– Как тебя еще назвать? И эти тоже. Конец двадцатого века, а они на наркотики проверяют – смотрят следы от уколов в сгибе локтя. Вот уроды!

– Лер, тише. Нас в следующий раз сюда не пустят.

Аспирант придвинулся ко мне:

– Тебе надо вспомнить все подробно. Во всех деталях.

С самого начала, с того момента, что ты отчетливо помнишь.

– Да, понять это сложно, – Лера закатила глаза под потолок. – Мы сейчас пойдем уже. Что тебе в следующий раз принести?

– Что-нибудь почитать. Коэна принесите… «Любимую игру» я читала. Можете найти что-нибудь другое?

– Жень, запоминай. Леонард Коэн. Все, кроме «Любимой игры».

В самом начала лета, истощенная одиночеством, голодом (остался только мате, рис и пачка лаврового листа), ночными грозами и бдением над мокрым, залитым светом прожекторов плацем, я потащилась к Зейберман.

Я уже несколько дней не ела хлеба, и силы почти покинули меня, пока я дошла к ее дому через дюжину кварталов, по несусветной жаре. Пробираясь в ее комнату, я столкнулась с абсолютно голой старухой, которая брела через коридор из комнаты в кухню.

– Я же сказала, бабушка, не ходи голой по всей квартире, это неприлично – у нас гости, в конце концов, – Лера орала так, что, казалось, сейчас зазвенят стекла.