Баланс белого

– Так ты здесь из-за песен?

– Я здесь из-за звезд.

Когда мы умрем, хочется мне сказать, то полетим к звездам – каждый к своей звезде – как сквозь падающий снег. Да мы уже летим. Каждый к своей звезде. Я так хотела, чтобы мы с ним летели к одной звезде. Но мы летим к разным. Неважно, главное, летим! Иначе быть не может, никак не может быть иначе! Зачем тогда были Азимов, Стругацкие и Станислав Лем, зачем мы вообще их читали в детстве? Ведь не может же быть так, чтобы бог был глупее Станислава Лема?

– Один человек сказал, что у меня глаза, как два Соляриса… – говорю я вместо этого.

– Солярис – это планета.

– Я в курсе.

С Энди мы познакомились на Замковой горе. Он подошел со спины и заглянул в мой блокнот. Ничего особенного. Золотой осенний холм с кривой булыжной улочкой, белой церковкой с зелеными куполами и розовой гостиницей, похожей на бутафорский замок. Желтое небо в кудлатых облаках.

Я рисовала гелевыми ручками – черной и золотой. И слушала «Крэнберриз».

– Золотой цвет – символ седьмого неба у Лаврских живописцев.

– Да неужели? Кто бы мог подумать!

Мы болтали, а потом он пригласил меня спуститься вниз, к «Рулетке» – там у него была встреча с марокканцами. Сначала мы забили где-то во дворах Малоподвальной.

Настоящий марокканский гашиш, как уверяет Энди.

Мир становится волшебным. Новый друг долго всматривается в мое лицо:

– У тебя глаза, как два Соляриса.

Я исчезаю. Затем снова пытаюсь понять, где нахожусь. Сплошная зеленая стена, и в ней четыре косо выстроенных крюка с белыми пятнами фарфоровых изоляторов.

Энди улыбается. Переглядывается со смуглыми парнями. Одного зовут Мунир (приятный тип, с бородкой, похож, скорее, на доктора наук), другого – Мухаммед (из породы мерзавцев, с плоским, высосанным гашишем лицом) – они едут в Германию, говорят, что летчики. «О, мой папа летчик!» Смеюсь, потому что знаю, что несу очередную чушь.

Вечер заканчивается в гостинице «Москва», в номере, похожем на контейнер для радиоактивных отходов.

Так его обозвал Энди. Говорим об исламе. Об авиации. О поднебесном мечтателе Вилли Мессершмитте.

Я ничего не соображаю. Ставлю в плеер другую кассету. «Над нами летит его аэроплан, и пишет на небе: «Не плачь, Маша, я здесь, не плачь, солнце взойдет, не прячь от бога глаза, а то как он найдет нас?» Небесный град Иерусалим…»

Выходим из гостиницы. Я трезвею. Энди провожает меня до остановки.

– А может быть, из-за песен.