За стеной стеклянного города. Антиутопия

Пять лет назад на этой сцене казнили родителей Эль, двоих супругов. Тогда это тоже вызвало шок у большинства горожан. Убить сразу двух членов одной семьи – раньше такого никогда не было. На лице Леи возникает недоумение, но вскоре оно сменяется чем-то вроде облегчения. Игнат крепко обнимает свою подругу, помогает ей встать с земли, и вместе они поднимаются на сцену.

Игнат и Лея – сироты. Наверное, поэтому в толпе не слышно отчаянного плача их родственников. Но все, кто знает молодых людей, сопереживают им не меньше, чем родным детям.

Три имени названы. Остается еще два. Пока приговоренные к одному из видов казни – смертной и избиению – обнимаются на сцене, прощаясь друг с другом и с этой жизнью, лицо Каса мрачнеет. Он напряжен еще больше, чем в начале церемонии. Он выглядит подавленным. Вновь находит в толпе глаза своего отца и долго неотрывно смотрит на него. Я нервно сглатываю, стараясь поспевать за своими мыслями, но они несутся вперед, не давая мне остановиться и сообразить, что происходит. Смотрю на Олдоса и только сейчас все понимаю.

Кас молчит, но его безмолвие и скатывающаяся по щеке слеза красноречивее любых слов.

Инстинктивно тянусь к Олдосу и хватаю его за руку, словно это что-то изменит. Он, кажется, и не замечает меня, продолжая сурово смотреть на сына.

– Олдос Непо, – срывается отчаянный крик с губ Каса.

Внутри меня разрывается ядерная бомба, отравляя все внутренности, голова становится тяжелой, глаза застилает туман. Сердце сковывает невидимый ледяной кулак, и вот-вот обещает вызвать сердечный приступ.

Становится тяжело дышать, практически невозможно. Но сквозь отчаянные попытки придти в себя я ползу к Олдосу, не в силах осознать произошедшее.

Кас отходит в дальний угол сцены и поворачивается спиной к зрителям. Замечаю, как к нему подходит его брат Валентин. Он трясет Каса за плечи и что-то говорит. Все головы соседей обращены к нашей маленькой компании. На лицах людей скорбь и сострадание. В то же время понимаю, что каждый радуется тому, что распорядитель не назвал их имени.

Заплаканная Эль обнимает дядюшку, мой отец потрясенно смотрит на него, не в состоянии произнести ни слова. Он кладет тяжелую руку на плечо Олдосу и сдавливает пальцы.

– Олдос, – шепчу я в ужасе. – Не может быть!

Обнимаю его трясущимися руками, и мы вместе с Эль ревем на его шее.

– За что, Олдос? – спрашиваю я, не надеясь услышать ответа.

После произношения его имени проходит всего несколько секунд, кажущихся долгой мучительной вечностью.