Эльге, до востребования

Мама, будто в походе, схватила рюкзак и баул и, проталкиваясь через толпу, пошла к трамваю. Эля почти бежала за ней с чемоданчиком. И вот же неудача, замок открылся, вещи рассыпались, кое-как запихнули все обратно, перемотали неизвестно откуда взявшейся веревкой, у мамы всегда все было с собой.

– Ну что же за день такой! – не сдержала гнев мама, – Все не задалось. На железной дороге какие-то проблемы. Чемодан этот! Давно надо было его выбросить. И я же говорила, что надо на 20-е билеты брать. Уже бы там были.

***

Эту историю бабушка всегда рассказывала в свой день рождения, заканчивая словами: «Если бы мы 20-го уехали, нас бы не было. Вся родня, жившая в Митаве, погибла. И мы бы погибли. А Алька один бы остался. А так все кончилось хорошо, нам повезло. К 11 утра 22 июня все пассажирские поезда отменили, забрали под воинские эшелоны. Да и там уже бомбили. Это же только мы узнали днем».

А потом шла история про эвакуацию. Как они перебрались в Уфу, как ее отправили в колхоз собирать зерно, как она остью проколола ногу, начался сепсис, и ее отправили в Уфу, одну, на перекладных, как она шла в гору от станции с больной ногой, грязными волосами, превратившимися в войлок, а когда добралась, хозяйка дома, где квартировала ее семья, не пустила в дом, погнала, потому что приняла ее за цыганку-побирушку, и она села на порог и заплакала от обиды и бессилия.

Тут ее подруга Нелли всегда вступала:

– Да… Вы в эвакуацию в сентябре уехали… Ты не застала 16 октября в Москве. А я здесь сидела, убежала в Люберцах на голубятню и ждала, как сейчас войдут немцы и меня убьют как еврейку. Или наши убьют, потому как толпа, что магазины грабила, кричала «Евреев убить, это они виноваты». Все одно выходило – жизнь моя кончена.

14 октября по радио сказали, что немцы близко и возможен прорыв обороны столицы. Руководство страны выехало в эвакуацию, приказом Микояна закрыли метро, все рабочие и служащие были уволены с месячной зарплатой, началось стихийное бегство из Москвы, магазины раздавали продукты, в конторах и министерствах жгли документы, Москву заволокло едким дымом горящих бумаг.