Память плоти. Психологический детектив

Он так же, как и занятия любовью, наполнял клетки кислородом, мышцы – энергией, а голову – медитативной пустотой, которая взрывалась блаженством, но, в отличие от секса, ни до, ни во время, ни после него не нужно было делить его с другим человеческим существом. Бег принадлежал Вадиму: и плохонький на пятнадцать минут, когда он опаздывал на работу, и настоящий, часа на полтора, когда приходили и уходили, как волны, и второе, и третье, и бесконечное по порядку дыхание. Мир принадлежал бегуну, Земля стелилась под его ноги, горизонт отодвигался, и в эти моменты Вадиму казалось, что в его жизни, наконец, все наладилось: он востребованный профессионал, который обеспечивает свою большую и дружную семью, которая восторженно встречает его на пороге их красивого дома, который стоит на берегу бесконечного озера, которое… Вот тут то ли дыхание сбивалось, то ли фантазия достигала своего предела упругости, за которым в прорехи сочилось обычно мрачное московское утро бездомного и бесхозного мужчины в кризисе середины жизни, как выражались психологи.

Вадим, несмотря на психфак МГУ, не особо доверял теории нормативных жизненных кризисов – сколько он себя помнил, ему никогда не было хорошо, просто до войны и событий, уничтоживших его душу, все было плохо, но терпимо. А после стало просто плохо. Радовался ли он когда-нибудь? Бывало. Особенно когда получалось на работе: удавалось отогнать очередную зверушку подальше от несчастных запутавшихся мальчиков и девочек. Мысль о пациентах прервала поток блаженства, и Вадим, забыв о том, что он больше не ведет прием, стал мысленно планировать следующие терапевтические сессии.

* * *

В то время, когда Вадим тер мочалкой свое тело под душем-почти-кипятком, в квартире на улице Зорге раздался звонок мобильного и Лидия Воронкина с удовольствием ответила на него, потому что он положил конец самой страшной пытки, которой можно терзать мать, потерявшую ребенка. Женщине снилось что-то, что она предпочла бы забыть: неуверенные шажки маленьких ножек в розовых сандаликах и мучительная надежда, что этот сон на самом деле явь, а то, что происходит с ней наяву, ужасный, затянувшийся на восемь лет кошмарный сон.

– Лидка, спишь, что ли? Хочешь, перезвоню?

– Нет, нет, нет, – Лидия испугалась остаться наедине с кошмарной надеждой и еще более страшной безнадежностью: – Ты чего?

– А я тебя в гости зову, к нам, в деревню.