Вечность пополам

 – Всё не так! Надо же понимать…

– Да понимаю я, всё понимаю, – проворчал внутренний голос. – Чего уж тут не понять… Ты просто думаешь, что ЭТОГО парня ты не сможешь подавить! Кстати, а ведь он немного похож на Даниэля…

– Не трогай Даниэля! – бешено рявкнула я и с размаху влепила в стену блюдце с крошками от пирожного.

Получилось звучно – для начала. В продолжение сам собой напрашивался самозабвенный женский плач с освященными вековой традицией причитаниями в духе «ах, я бедная, несчастная, да за что ж мне всё это…».

М-да. Ветер перемен, прилетевший из далекой Африки, всколыхнул мои истрепанные нервы, как гирлянду флажков!

Санчо молча принес мне коробку бумажных носовых платочков, поставил ее рядом с клавиатурой, вышел и снова вернулся с рюмкой и початой бутылкой текилы.

– Оставь пузырек, – опрокинув рюмку, хрипло попросила я.

– Обойдешься, – ответил грубиян и удалился с бутылкой, на сей раз плотно прикрыв за собой дверь.

Я вздохнула и посмотрела на осколки блюдца, белеющие на ковре.

Не трогать Даниэля. Не трогать Алекса. Не трогать Павла. Не трогать Марика. Грушевского – и того не трогать… Не многовато ли у меня набралось неприкасаемых?

– Ну, ладно, ладно, прикасайся ты к кому захочешь! – визгливо – на грани истерики – отозвался мой внутренний голос.

Я только кивнула, как упрямый ослик. Я уже точно знала, что полечу к этому парню хоть в африканское пекло, хоть в самый ад.

Я очень, очень, очень устала быть сильной и смертоносной, как неисправный ядерный реактор с огромной зоной поражения.

Ярослав Грушевский, видный мужчина, известный писатель, последний романтик старого света и кумир трепетных одиноких дам, орал и топал ногами на приходящую домработницу, выбивая из толстого ковра столбики пыли, похожие на миниатюрные смерчи.

Прислуга, потупив голову, с прискорбием смотрела на ноготворные торнадо, и чувствовала себя виноватой.

Ковер она, конечно, пропылесосила плохо. А вот того, за что ее ругал пан Грушевский, домработница вовсе не делала, однако объяснить и, тем более, доказать это писателю не представлялось возможным!

Ярек Грушевский способен был накатать за один присест целую главу романа, а для того, чтобы выдать монолог минут на десять, ему и присаживаться не надо было.