Птичьи лица

В её руках всегда откуда-то возникало тёплое волшебство.

Пахло илом, имбирным рафом и счастьем. Да, наверное, так пахнет счастье – кислородом.

Кислородом и кое-чем ещё. Оно пахнет нестрахом. Есть такое слово. Наверное, первое в твоей жизни. Оно приходит с материнским молоком. Или даже раньше: с размеренным плеском околоплодных вод и стуком огромного сердца над головой – извечным пульсом Вселенной.

Нестрах – это когда спокойно, когда люди не боятся дышать, а маски нужны только для праздников и красоты.

Ворох карнавальных масок стекает оплавленными красками с холста.

Капает на лица, сползает ниже, затыкая носы и улыбки. Тряпичные лоскуты по-прежнему расшиты узорами и пайетками, только теперь маски не для веселья – они защищают от дыхания Тьм. Или совсем не защищают, но создают видимость защиты.

В горле першит.

Это она? Першистая Тьм добралась и сюда? Меня знобит. Я всего-то моргнула, а мир – уже другой. Кто такая Тьм – вспоминается с трудом, будто я придумала её во сне. Но то, что приход Тьм несёт с собой смерти, я помню точно.

Доктор Шарль де Люрм вместе с черноголовым циркулем покидают дом. Я слежу за ними из крапивы. Только сейчас замечаю, что на мужчинах платья. Оба смешно семенят по улице. Под тёмными юбками угадываются ходули ног. Когда-то в подобные рясы облачались священники, но это было так давно, что больше похоже на сказку, такую же выдуманную, как снег.

Розовая нить на горизонте светлеет. Старательная прядильщица стежок за стежком накидывает, не жалея, цветочных нитей: фиалковых, янтарно-персиковых, лиловых.

Получается, с закатом я обманулась – над городом занимается рассвет.

Уже различима графитовая черепица трущоб. Приземистые домишки кособоко врастают друг в друга – не втиснуться и деревцу. Иные чахлые деревца-уродцы пробиваются вместе с пучками трав сквозь стены и крыши, где вьют гнёзда птицы. Хижины напоминают дуршлаги: у оснований точат норы мыши, под крышами ютятся птенцы. Робкий щебет нарастает многоголосием. Веет чем-то родным, смолисто-деревенским.

Мама рассказывала, что раньше люди жили в деревнях, близко к земле, а потом упаковали себя в города.

Ветер приносит запах близкого моря. Втягиваю ноздрями хвойно-солёную слоистость, ещё не подозревая, что к обеду воздух наполнится привычными городу смрадом и нечистотами.

Улица оживает, наливается сиренево-дымной позолотой летнего неба. Я замираю на миг. Кажется, я не видела неба целую вечность. Такого чистого, свеже-лазоревого.