Птичьи лица

Клубящийся призвук тёмен, словно обугленная маска в сгоревшем доме Шарля. Они оба – и маска, и голос – будто из какого-то одного мира. Мира, который непрошено лезет в мою реальность.

– Бред?! – в недоумении подхватывает Острый. – Сейчас мы посмотрим, какой уэто бред.

Он надвигается, покалывая воздух остриём ножа.

Слишком близко.

Реальность, словно перещёлкнув потайной рычаг, становится гуще, ощутимей. Мне хочется выпрыгнуть отсюда, как из проруби.

Сатель глядит на разбойников с презрением.

– Убирайтесь! – почти взвизгивает она, вскидывая упреждающую ладонь, и тут же заходится каркающим кашлем (настоящим или разыгранным я не понимаю).

Разбойники переглядываются.

– Мы больны! Больны, – продолжает Сатель. – И мы ведьмы.

– Придумываешь на ходу? – апатично кидает Острый. Переводит взгляд на меня. – Тоже ведьма?

Второй извлекает нож по примеру напарника.

– Монеты, еда, драгоценности. – Повелительный тон режет слух. – Взамен мы сохраним вам жизни.

Я со всем тщанием вникаю в их французский. Расклад печальный: у них – ножи, у нас – ничего. Как убедить разбойников, что мы бесполезны для них?

Сатель не сдаётся:

– Мы изгнаны из города. Мы принесли в Марсель смерти!

Я в недоумении пялюсь на Сатель. Она серьёзно? Собирается прогнать грабителей высокопарными фразочками, в которые не поверит ни один Станиславский?

– Почему же вас не сожгли? – Кажется, разбойники принимают её игру.

– Подойди ко мне – и узнаешь.

Во взглядах разбойников сквозит явное нежелание связываться с разъярённой девицей, но в их руках – ножи, и металл диктует. Отступить сейчас, значит, ретироваться с позором.

– У нас ничего нет! – пытаюсь я образумить всю троицу: и разбойников, и Сатель. При чём тут ведьмы и их болезни, когда по факту с нас нечего взять?!

– Тогда мы возьмём ваши жизни, – заключает Острый.

– Но лишь на десерт, – похабно лыбится расторопный.

Похоже, я сделала только хуже.

Сатель, будто ополоумев, делает выпад к разбойникам.

Я вскрикиваю, закрываясь руками.

Осознаю последний миг перед тем, как Сатель напорется на лезвие. Под сомкнутыми веками застывает кадр со взметнувшимся шлейфом её чёрных волос, похожих на крылья, и тонких рук, вскинутых к разбойнику. Если бы не заусеницы на обгрызенных пальцах, кисти Сатель могли бы показаться выпущенными лапами птицы со скрюченными когтями.

Я замираю и уже в следующее мгновение слышу вопль.