В руках Ирбиса

У них одинаковые привычки, вкусы, манера двигаться, смотреть и говорить. Именно об этом я кричала Виктору, когда он попытался ко мне прикоснуться как прежде. Только больше нет этого прежде и Виктора, которого я знала, больше нет. Я убийца его сына и жертва другого сына. Я рассказывала ему как, где и сколько раз он меня… Теперь между нами осколки моей разбитой жизни, которыми я окружена со всех сторон, и стоит ему попробовать приблизиться ко мне, они неминуемо ранят и Виктора, пробьют насквозь даже его броню, которой раньше были нестрашны, ровно до момента, пока он не осознал кто я.

Казалось больше себя ненавидеть невозможно, но нет, у этого чувства нет границ, форм и пределов. Не только Виктор теперь знает кто я, но и ещё кое-кто другой, тот кто даже не подозревал, какое я чудовище. Теперь знает и ненавидит больше всех остальных, потому что знает всю правду от начала и до конца. Я. Я этот человек. И теперь всё, что казалось эфемерным, обернулось реальностью, похожей на каменную плиту на могиле.

Застыв в моменте, я думала, что всё произошедшее хитроумное наказание. Отец и сын нашли меня и решили поиграться, и теперь, когда я чуть очухалась, научилась радоваться жизни, они решили поставить точку. И лучше бы это оказалось правдой. Истина оказалась гораздо отвратительнее. Она мне снилась, пока я находилась в отключке. Я отчётливо видела, как Виктор прогоняет сына, убивая для себя. А ведь Ирбис обожает отца, я помню с какой гордостью он рассказывал мне о нём.

«Я сын своего отца», – не просто слова, а главная его составляющая, которую я отняла и не верну, потому что у меня есть сестра и племянник или племянница. И вот, подумав об этом, я поняла какая же я тварь. Этот ребёнок их кровь, частичка того, кого они потеряли, кто был им дорог. Думая обо всём этом, я пристально рассматривала баночку с таблетками на тумбочке рядом с кроватью. Наверно Анастасия Сергеевна очень умная женщина, если прописала мне то, чем травануться невозможно, тогда и пить их не обязательно.

Я почти не спала. Головная боль не давала, а ещё тошнота и угрызения совести. Я часами могла смотреть на одну точку в потолке или в окно, наблюдая за охраной с собаками. Из дома мне не выбраться, а Ирбису сюда не пробраться, Виктор позаботился об этом.

Дни слились в тягучую монотонность. Я находилась в беспокойном состоянии. Как когда-то меня начинали раздражать незначительные мелочи. Безумно хотелось в душ, но меня переклинило.