Вуаль забвения

Послышались скрежетание и шарканье.

Ручка двери медленно повернулась, я оторвался от созерцания снега и с любопытством повернулся. В комнату просунулась вихрастая голова моего племянника. Он с явным намерением найти меня стал обозревать комнату. Но тут послышался глухой стук, голова дернулась и исчезла. За дверью тихо зашипели, и дверь распахнулась уже полностью: на пороге стояла смотрительница особняка. Она как всегда была похожа на монашку, сбежавшую из монастыря в строгом одеянии.

– Милорд, вас ждут в гостиной, – ее скрипучий голос нарушил очарование тишины.

Я тяжело вздохнул и направился за ней.

Ну, вот и закончилась тихая жизнь.

Проходя коридорами особняка, я все думал, как там снежинки без меня. Бред, бред, бред. Створки дверей гостиной были открыты настежь. Сама комната ярко освещена, в камине пылал огонь. Возле него находилось большое кресло, в нем сидел седовласый мужчина и задумчиво крутил какой-то предмет в руках.

Опираясь на спинку кресла, стояла красивая женщина. Ее сигарета в мундштуке практически дотлела, и пепел свободно падал на дорогой ковер.

Она была также поглощена предметом, который держал мужчина.

– Ну, что ты встал, как соляной столб. Проходи, скоро соберутся все.

Я усмехнулся и сел в кресло напротив. Да, отец мог одной фразой отмести даже те вопросы, которые только рождались у людей в голове. Женщина подняла фиалковые, чуть раскосые глаза, и ее взгляд приласкал меня.

У моей матери была удивительная способность таким взглядом обогреть весь мир.

Я устроился поудобнее: вечер предстоял долгий. Вскоре в комнате появилась моя старшая сестра с мужем. Адель была, как всегда, чем-то недовольна. Я привык, что большая часть недовольства распространялась на меня. А ее муж все также пребывал в образе напыщенного индюка. С первого дня в нашем доме за ним закрепилось это прозвище. Он был из богатого рода, чем очень гордился. Правда, род больше ничем, кроме денег, не славился. Что сказать, ростовщики.

Тут отец поднял глаза и посмотрел в мою сторону.

Ничем хорошим это для меня не закончится.

– Я наслышан о твоей последней поездке, – он передал предмет матери и взялся за трубку. – Сколько раз я говорил, что прежде чем что-то делать, нужно все взвесить.

Я закрыл глаза и начал считать до десяти – прямо как в детстве, когда меня отчитывали, а я злился. Мой отец – тяжелый человек. С раннего детства я не помню, чтобы он проявил ко мне хоть каплю теплоты – если не словом, то хотя бы жестом или взглядом.