Когда нам будет 40 лет

 – Ванильного и шоколадного. Посыпь лесными орехами.

– И кофе на молоке, – кивнула Хезер, и направилась к двери. – Но это после того, как вы съедите обед.

– Хорошо, – беспрекословно согласилась княжна. Уже перестав удивляться тому, как хорошо ее знает Хезер.

20.10.2000

Поздравляю с годовщиной!

P.S. Я все еще в восторге от твоего подарка на двадцатиоднолетние!

Ты хотел узнать, как я его отметила? Так вот: мне лишь было позволено пригласить своих подруг из Гилева и мы, под присмотром Хезер, отправились в Лас-Вегас.

Я, правда, очень надеюсь, что твое отмечание 24 прошло ничуть не хуже.

P.S.S. Мой второй так называемый подарок ты сможешь обнаружить в ближайших газетах. Ты был прав. Доволен? Он не мой тип, хоть он и очарователен, талантлив и красив. Нет… Что-то в нем есть, что меня отталкивает.

И, конечно же, я надеюсь на нашу встречу в декабре.

A.P.

Ее письма были до невозможности открытыми и счастливыми. Она, обретя свою сказку, со всей своей непосредственностью окуналась в новую главу с головой, пусть и, зная, что всему есть логичный конец.

– Он рассказывал тебе о ней? – Альберт внимательно посмотрел на падчерицу, что в сотый раз с показным безразличием смотрела новости из Упонии, где телевизионщики и газетчики чуть ли не с остервенением делали ставки и прогнозы, когда же именно Дворец закует в кандалы брака своего наследника.

– Мы предпочли не говорить о ней, – легко соврала Анна и постаралась улыбнуться. Она, словно затаившийся в кустах хищник, ждала, когда же Куроки сам признается ей о Соре. Княжна всегда чего-то выжидала, и это качество порой оборачивалось против нее. – Мне всего двадцать один и Куроки не единственный мужчина на Земле.

– Интересно кого ты больше пытаешься сейчас убедить меня или себя? – устало усмехнулся Альберт и потянулся за позволенной ему сигарой. – Мой отец всю жизнь любил лишь Стефанию, но водился со многими. Человек не в силах остановиться на ком-то одном, поверь. И все эти истории про вечную любовь лишь к одному и только одному человеку лишь попытки образумить человечество в его страшном непостоянстве.