Стрекозка Горгона. 1828 год

(Обер-офицерские эполеты офицеры в шутку называли сковородочками).

К юноше и девушке приблизилась чужая классная дама, прислушиваясь настороженно; Таня оглянулась на неё, про себя несколько раз повторила: «Ты нас не видишь и не слышишь! Здесь ни меня, ни офицера нет! Ты нас не видишь и не слышишь!» И дама, словно вспомнив что-то, отвернулась, ушла к дверям. Там остановилась, вернулась в зал, однако присматривала за другими гостями. А к ним подошла Екатерина Дмитриевна, улыбнулась доброжелательно.

– Серёженька, если ты пойдёшь в поход, я должна быть с тобою. Мы обязательно должны быть вместе!

Сказала, что запросто может выйти из Смольного: для неё нетрудно через всех охранников пройти незамеченной, все запоры открыть. Серж сразу же отверг этот вариант.

– Если ты сбежишь, мне не позволят тебя в жёны взять.

– Значит, проси отца, настаивай, чтобы он помог. Пусть что угодно директрисе говорит, лишь бы мне из института выйти. Мы ж договаривались, что я всегда тебя сопровождать буду! …Поверь, я здесь с ума сойду от страха, как мама моя. Не доживу до твоего возвращения, умру от горя. Умоляю, придумайте что-нибудь с Александром Петровичем.

Сергей верил каждому её слову. В их роду иногда появлялись сильные чародейки, однако, словно платой за это, кому-то из женщин выпадала и другая участь – безумия. Он вспомнил сестру бабушки, Софью, и как та наказывала ему не бросать Таню. Представил, что его милая стрекозка может стать на неё похожей, и от ужаса похолодел. Тем же вечером с отцом поговорил. Александр Петрович, когда сын передал ему слова Тани, переспросил:

– Вы уверены, что с ней беда может случиться?

– Да.

– Не сходила её мать с ума. Вздор это, – сердито оборвал отец. Помолчал и пояснил. – Хотя… надо признать, очень боялась этого, верила. Боялась, и сама себя от страха сего голодом уморила.

– Но это одно и то же! – воскликнул Сергей.

– Не совсем одно, – возразил отец. – Анна была гораздо упрямей, чем Анастасия.