Шакалота. Птичка в клетке

 – Народ ждёт!

– Я не могу, – трясу головой будто в лихорадке. – Не буду.

– Не будешь? – усмехается и обращается к толпе: – Слышали?! Она не будет!

– Тогда чего на стол залезла?! – возмущению толпы нет предела. – Вали оттуда, уродина!

– Да вали!

– Пошла вон!

– О, нееееет, – глумливо протягивает парень рядом со мной и играет бровями. – Поднялась, значит раздевайся. Поднялась, давай, показывай своих малышек.

Тяжело сглатываю, понимая, что кислород остаётся всё меньше пространства для попадания в лёгкие – так сильно сжимается горло.

– Всё так плохо? – парень смотрит оценивающе и кивает на мою грудь. – Да ладно тебе, не жмись, здесь все свои. Уже… свои.

– Я не играю в ваши игры, – цежу сквозь зубы и сама удивляюсь уверенности в голосе, потому что совершенно её не чувствую.

Парень наклоняется ближе, сверкая пьяными светлыми глазами, будто дымкой окутанными и шепчет в самое ухо:

– Ошибаешься, лапуля, ты уже в игре.

Отталкиваю его от себя, ударяю в грудь, но парень хоть и пьян, оказывается проворным: ни секунды не медля, обхватывает меня сзади, прижимает спиной к своей груди и сцепляет ладони в замок.

– Это насилие! – кричу, теряя остатки самообладания, дышу тяжело и часто, грудь горит огнём, толпа перед глазами раскачивается, как на волнах.

– Разве я делаю тебе больно? – жестокий смех над ухом.

– Да! Отпусти… Отпусти меня! – Удивительно, но нет, я не рыдаю, хоть и очень сильно хочу… Я злюсь, я в ярости и я… я напугана.

Толпа продолжает требовать зрелища, слышу, как полуголые девчонки за спиной недовольно щебечут, требуя переходить уже к сути этого убогого конкурса, а я… внезапно замираю, остановившись взглядом на лице одного единственного парня в этом доме, которому, судя по всему, до сисек, как и до меня, нет никакого дела.

И я узнаю его.

Максим Яроцкий. Одинокая фигура подпирающая дальнюю стену выглядит пугающе, неестественно для подобного скопища, отстранённо, слишком спокойно для парня, который ещё год назад был главным активистом класса, весельчаком, иногда бунтарём, но тем самым универсальным человеком, к которому невозможно было относиться плохо, что бы он ни делал.