Ихтис

При этом он широко размахивал руками, и от каждого взмаха туман разлетался невесомой пеной, взметался за плечами, как дымные крылья.

– Помяни черта… – проворчала бабка Матрена и быстро перекрестилась.

– Акуль-ка-а! – взрезал тишину раскатистый бас.

Кирюха подскочил на ноги, беспомощно заозирался. Павел тоже поднялся, и лишь теперь понял, насколько высок приблизившийся незнакомец – роста в нем было не менее двух метров. Распахнутая спецовка болталась на широких плечах, будто тряпье на вороньем пугале. Он и сам походил на пугало – курчавый, жгуче черный, заросший неопрятной бородой.

– Ба… тя…

Лицо ее покривилось, из глаз брызнули слезы – куда девалась прежняя нечеловеческая злоба? Обычный, насмерть перепуганный ребенок.

– Цела ли, Степушка? – елейно протянула бабка Матрена.

Мужик поднял голову. Из-под крупных надбровных дуг ненавистью сверкнули цыганские глаза.

– Кто Акульку обидел? – глухо выдохнул он.

Кирюха отступил, забормотал сбивчиво:

– Я… не нарочно! Не видел! Она сама…

– Я думала, конфеты приехали! – девочка разревелась.

– Кирюха-а! – с оттяжкой произнес мужик и, подхватив дочь на руки, выпрямился во весь рост. – Вот я… – он поднял громадный кулак, и парень совершенно съежился, посерел, пролепетал жалкое:

– Я нечаянно! – и оглянулся на Павла, словно ища у того поддержки.

Павел вдохнул и сказал как можно спокойнее и мягче:

– Мы и вправду не видели девочку. Может, она у забора играла? Вот тут, в смородине.

– Ой, не говори, мил человек! – подхватила бабка. – Я бы с радостью, да силы уже не те! Мне бы помощника.

– Помогу, если нужно, – пообещал Павел. – А девочку надо в больницу. Вдруг у нее перелом? Или сотрясение?

– Не надо… никуда, – мужик прижал девчонку к груди, погладил по спутанным волосам, и та уткнулась ему в плечо, прохныкала:

– Б-больно…

– Идем домой, птенчик.

Мужик поцеловал дочь в макушку, и шагнул было на дорогу, но на полпути остановился, оглянулся, и Павел поежился – настолько неприятно и зло сверкнули черные глаза.

– А ты, Кирилл Рудаков, запомни! – прокатился тяжелый бас. – Будешь по-прежнему скакать да под ногами путаться, не ровен час, споткнешься. Вот тогда каждой своей косточкой за мою Акулину поплатишься.

Развернулся окончательно и пошагал прочь. И только когда в тумане растаяла долговязая фигура, Кирюха прижался спиной к забору и разрыдался.

7.