Золото и сталь

И я без конца, все семь месяцев, писал для других арестантов – письма, прошения, апелляции… Оттого моя жизнь в заключении и оказалась относительно сносной.

Взлетали качели – с нарядными весёлыми катальщиками, и лодки плыли по воде, все в лентах, некоторые даже под полосатыми пологами – от солнца, охрой игравшего в лазури. Бюрен и Маслов прогуливались по берегу Москвы-реки, и Бюрен, смущаясь, рассказывал о давнем своём опыте, кажется, всё-таки негодном для книги Анисима Семёныча.

– За что же вы туда угодили? – осторожно спросил Анисим Семёныч.

– Ввязался в поединок со стражником, да с дури и заколол его шпагой, – признался пунцовый Бюрен, – забавно, что в тюремном зазеркалье подобный подвиг – даже повод для гордости. Убить стражника среди лихих людей – это какая-то особенная доблесть.

– Слыхал о подобном, – прищурился Маслов, – выходит, вы имели авторитет?

– Куда там, – криво улыбнулся Бюрен, – я не стал для них равным, так, душегубец из чистеньких. Скажите, Анисим, удалось ли вам узнать о письме?

По береговому склону скатился почти кубарем торговец карамельными петухами, Бюрен воздержался, а Анисим Семёныч купил-таки пыльного желтого петуха.

Бюрен глядел на него, с этим его петухом – с ожиданием и досадой.

– Вчера Остерман весь день просидел с нами, не дал мне порыться в его закромах, – сознался Анисим Семёныч виновато. – Но завтра – непременно. Завтра наш механический человек у Его величества с докладом, и я постараюсь запустить лапу в его взлелеянную картотеку.

Бюрен невольно рассмеялся – над тем, как зовут Остермановы подчинённые своего руководителя.

Маслов откусил белыми зубами петушиную голову и с хрустом разгрыз.

– Вы ничего мне больше не скажете, Эрик, – пока не получите письма?

– Отчего же, просто, как мне кажется, я для вас бесполезен. Ничего толком не знаю – острожный писарь…

– Давайте так: я стану говорить вам цитаты из моих арабских книг, а вы мне, как бы в рифму – на те же темы ваши тюремные наблюдения.

– Что ж, попробуем.

– У мусульман ростовщический процент – он зовётся «риба» – почитается грехом. И весьма тяжёлым – равным по тяжести прелюбодеянию с матерью. И сделка, в которой одна из сторон приобретает выгоду, не затратив усилий, также греховна.

– У арестантов такая сделка звалась бы барыжной, она не запрещается прямо внутренним арестантским законом, но и не одобряется.