Саломея

Снег после крепостного полумрака показался ему столь ярок, что заслезились глаза. Дымок, завиваясь, летел от кухонных труб, и дровни проехали, теряя по пути сено. Кошка с аппетитом вылизывалась в снегу, акробатически задрав ногу, и воробьи дрались над конскими яблоками. Солнце играло в сосулях…

– Так хорошо, и ненадолго забываешь, что в аду…

Недавний бироновский поп, уже в бобровой шубке и в пуховой шляпе, тоже стоял на крыльце и пальчиком улавливал брызги, падающие с сосулек. Доктор присмотрелся к нему, прищурясь на ярком свете, и вдруг увидел, что пастор плачет – светлые слёзы бегут и бегут из глаз его, смывая румяна.

– Напьёмся, падре? – предложил ему доктор. – Или вам нельзя?

– Нам нельзя, – согласился поп, но тут же продолжил: – Я в мирское переоденусь, и станет – можно. И мы поедем с вами, тюремный новый доктор, и пить, и даже играть. Потому что иначе я просто вытошню своё сердце.

Оса принялась любопытствовать ещё по дороге, в санках.

– А вы, Аделина, обер-гофмаршала видели?

– Конечно, видела, он ведь мой начальник, – несколько удивилась вопросу девица Ксавье.

– И он в самом деле такой-растакой красавец?

– Красавец, – согласилась художница, – но превредный. Да вы и сами его увидите, и скоро. Непременно.

Оса решила – раз увидит, то и нечего дальше выспрашивать, и начала про другое.

– А что мы будем рисовать – опять птичек?

– Нет, Анна Артемьевна не столь прихотлива, у неё всего лишь цветы на плафоне.

– Цветы я умею, – обрадовалась Оса.

– Вот и попробуете.

Оса на радостях кивнула так скоро, что прикусила губу.

В доме Волынских девицу-художницу уже ждали. В комнате, предназначенной для росписи, прислуга укутала тряпками мебель и застелила мешковиной драгоценный наборный паркет. Несмотря на раннее утро – не было ещё и полудня – заказчица, Анна Артемьевна, явилась взглянуть на эскизы.

То был нежданный сюрприз для Осы – не успели они с мадемуазель повязать на талии передники и волосы прикрыть косынками от краски, как в комнату прибежала девчонка, всего-то года на два старше Осы, и Аделина поклонилась ей по-мужски (глупо ведь приседать, когда ты в штанах):

– Доброе утро, Анна Артемьевна! Раненько же вы – я думала, ваша милость ещё в объятиях Морфея.

– Ваша милость ранняя пташка! – рассмеялась девочка.

Она была золотая и белая, как молоко и мёд, с чёрными глазами, высокая, полная, вся перетянутая голубыми лентами, где надо и где не надо.