Слеза Евы

 – Необычные обстоятельства смерти Александра Первого в тысяча восемьсот двадцать пятом году и его супруги годом позже породили множество слухов и предположений. Уж больно странно выглядела эта неожиданная поездка в Таганрог, скоропалительная кончина императора, который никакими очевидными болезнями не страдал. Кроме того, было много других странностей. Отсутствие священника при смертном одре императора, подложная, как оказалось впоследствии, подпись доктора Тарасова под протоколом вскрытия… Потом похороны два месяца спустя в закрытом гробу… Да еще и отсутствие Елизаветы Алексеевны на панихиде в Петербурге… В общем, спустя какое-то время стали говорить о том, что Александр удалился от мира и продолжает жить под имеем старца Федора Кузьмича, который объявился в середине тридцатых и почил в бозе лишь в шестьдесят четвертом году в Сибири.

– Господи ты Боже мой, страсти какие, – перекрестилась Мотя.

– Это еще что! – тоном фокусника пообещал Бартенев. – Через год та же история повторилась с императрицей.

Скоропостижная смерть в Тульской губернии, множество странностей, вплоть до того, что Дорофеева, хозяйка дома, где все произошло, утром увидела вместо блондинки Елизаветы тело жгучей брюнетки. А потом в Сырковом монастыре под Новгородом появилась некая Вера Молчальница, про которую сразу стали говорить, что она и есть удалившаяся от мира вслед за мужем императрица.

– Вот, значит, как, – задумчиво сказала Мотя. – Последовала, выходит, за венчаным супругом.

Не захотела без него в миру оставаться…

– Именно так все и решили, – кивнул Бартенев. – Впрочем, вру – не все, конечно. Официальная версия осталась прежней: императорская чета захоронена в Петропавловской крепости в царской усыпальнице. Как положено.

– А вы сами какой версии придерживаетесь? – спросила Глафира, которая ловила каждое слово.

– Честно говоря, да сего дня занимал позицию сомневающегося. Не мог определиться.

– А сегодня что ж? – заинтересованно спросила Мотя.

– А сегодня, высокоуважаемая Матрена Евсеевна, меня лишило последних сомнений одно письмо.

– Что же за письмо такое? – продолжала допытываться она.

– Адресованное Елизавете Алексеевне и датированное тысяча восемьсот тридцать седьмым годом. А это явно говорит о том, что писавший не сомневался – она жива. Иначе к чему ей писать? Более того, он был уверен: письмо дойдет до адресата. Ведь не зря вложил в конверт сережку, которую хотел вернуть.