Ты здесь чужой

Посидите в комнате с кушеткой год-другой, глядишь, и одумаетесь.

Я опять покачал головой и пробормотал какую-то дерзость. И опять получил от него по физиономии.

* * *

– Слушайте, ну чего вы упрямитесь, – еще через некоторое время упрекнул меня Дознаватель. – Вы же чужак. Скажите на милость, какие моральные проблемы…

Я лежал на кушетке. Не на той, что в начале, на другой. Они пристегнули меня за щиколотки и запястья, это получилось многозначительно и неприятно. Подошел кто-то еще – я не разглядел его лица.

Этот человек пристегнул меня вдобавок ремнем – как раз поперек туловища.

– Не люблю я все это, – пожаловался Дознаватель. – Эстетики нет. И вообще, я, порядочный человек, отец семейства из-за ксенологической угрозы вынужден копаться в моральном дерьме.

Неразличимый для меня ассистент подошел, помазал чем-то холодным локтевую вену и сделает укол. Потом приложил холодный металл к вискам.

– Как давно вы находитесь в Эламе? – поинтересовался Дознаватель. – Откуда вы прибыли? У вас есть сообщники? У вас есть устройства связи? Где они спрятаны?

У меня не было сообщников, кроме, быть может, Ливнева, и я промолчал.

– Включайте сканер, – приказал Дознаватель. – Раньше начнем, раньше и закончим, устал я, спать хочу…

* * *

…Сказать, что мне плохо – значит, ничего не сказать. Это агония. Сначала кусками сходит кожа, обнажая сплетения мышц, переплетения жил, стыки костей. Выгорают ослепшие глаза. Оболочка черепа истончается, открывая беззащитный мозг.

Все это в полном сознании. Возможно, я кричал, но возможность слышать уже исчезла, так что мне повезло хотя бы в этом. Я не мог понять сосредоточие боли, только смутно помнил, что мое привязанное тело бьется, позвоночник прогибается, сломаться ему мешает ремень, тот самый, заботливо застегнутый ассистентом. Все это длилось довольно долго, а потом пришел конец…

Или не пришел…

Я открыл глаза и посмотрел. Сначала – на белый потолок, потом на себя самого. Крови нет, ожогов нет – мне виден только замызганный край моей же расстегнутой рубашки и целая кожа на груди.

Врач тычет в меня фонендоскопом. Потом убирает прибор и мягко щупает запястье.

– Ничего особенного, это только обморок. Сердце у него хорошее, хоть с этим проблем нет.

Дознаватель выглядел недовольным. Я его не видел, но слышал искаженный раздражением голос.

– Какого черта – ничего особенного?! Тогда что это было вообще? Меня уверяли, что манипуляция безболезненна и не опасна.