Александр Борисович в стране великанов

Как и люди, доверчивые и влекомые кто любовью, кто жаждой познания, кто жалостью к многоликости его многодетности навсегда протыкались его пером, и отравленными чернилами выводились под грубыми прозвищами, отсекающими саму жизнь, на бумаге, готовности и белизне, которой не довелось порадоваться таланту.

Интернет, скрывавший почерк, дал возможность критику, привыкшему писать от имени писателя, объясняя его мысли и чувства, писать за всех, уговаривая кого-то через океан

– вот, я написал письмицо для Вас, подпишите и вышлите со своего адреса, предлагал он пикантностью, так напоминающей изюминку.

Отказавшийся, как-будто сразу же ломал зуб косточкой, таившейся во всем, что шло от имени критика, и критик приходил в ночных кошмарах зубной болью.

– подпишите, подпишите, подпишите, забывая свое место вторичности, он настаивал, кричал на еще живого писателя:

– подпиши мой текст своим именем, подпиши! – плохого хочешь?!

Любви и вниманию критиков подвергались исключительно писатели, праху которых обещан был мир, создавая для остальных судьбы переполненные непризнаниями и гонениями.

Грозный Критик был властителем праха и той части почвы, где царили и жучки, и червячки поменьше.

– я подпишусь, именем входящего в историю, успею первым, и мне дадут ученый статус, густым басом гнусавил головастый опарыш, скрывавший отсутствие лица за ширмой науки с откровенным названием-«Физиогномика».

По линиям и, даже, своеобразным инженерным измерениям пропорций и целых частей чужих лиц опарышам удавалось создавать себе лицо- маску патриота.

Почему же муха, казавшаяся зрелой формой опариша, не становилась критиком?

Мешали крылья!

Муха была более шумной и более способной на чувства. К тому же, мухи не имеют глубинного и физического доступа в историю.

Глава 3

Александр Борисович собрал огромный рюкзак, полный бутылочек, пакетов и прочих доступных емкостей для их последующего плотного заполнения на молочной социальной кухне, как он это делал ежедневно, по будням.

Позвонил перед самым выходом Алочке, сорокалетней деве, пошушукался, помурлыкал. Приход жены напомнил ему о долге перед растущим постоянно семейством.

Алочке, он только буркнул сухое, почти стеклянное:

– ты, только, подпиши.

Он упал, взбираясь на холм, больно стукнув копчик тяжелым рюкзаком.

Жалел ли он себя? Возможно, но он плакал, горько и безнадежно.