Твой враг во тьме

Я уважаемый человек, а то бы ты… Понял, понял. Ну, до завтра. Ваша работа закончена, дальше мы уж как-нибудь сами. Эй, носилки!

И опять Лёля плавно закачалась на мягкой ритмичной волне.

Самурай. Лето, 1997

На место, в подъезд, где должна пройти ликвидация, их вывезли только раз – все остальное время тренировались в схожих условиях. Впрочем, подъезд был как подъезд, разве что внизу выставлен милицейский пост. Однако, когда приезжали «на экскурсию», ребята из группы поддержки сказали, что в нужное время поста не будет.

Кстати, в назначенный день едва все не сорвалось. Тогда позвонил шеф (в период подготовки акции ликвидаторы жили отнюдь не в Москве!) и сообщил, что группа поддержки полностью заменена. Дескать, есть подозрение, будто в ней оказался стукач. Македонский крепко занервничал и сказал, что хотел бы сначала познакомиться с новой группой получше. Но шеф сухо ответил, что контракт предусматривает не только кругленькие суммы, но и определенные сроки.

Самурай тоже почувствовал себя неуютно. Это первый раз на его памяти в самый канун акции меняли группу поддержки! Вообще-то считалось, что в их фирме «кривых стволов» нет. Чего ради предавать? Во-первых, деньги дают хорошие, а во-вторых – это ведь себе дороже! Как говорилось в боевые времена, «всех не перевешаете»: даже после полного разгрома фирмы кто-то да останется, чтобы покарать предателя.

Нет, Самурай не одобрял предателей, однако прекрасно понимал, что человека, даже самого стойкого, все же можно сломать. Особенно когда есть семья. В новейшей отечественной истории масса подобных примеров. Люди, только что блиставшие на политической арене, вдруг пишут заявления об отставке или уходят в такую тень, что и не разглядишь. Ничего удивительного. Большие деньги и большие угрозы очень много способны сделать даже с очень большим человеком! Самурай старался не допускать таких мыслей, однако про себя знал: если бы что-то угрожало его семье, если бы его шантажировали жизнью Аси или пацанов, он бы все сделал, чтобы обезопасить их.

Он не видел ничего позорного в своих мыслях, потому что понимал: мысль – это еще не грех.