Святилище любви

Тело ее было прекрасно: смуглая кожа и изящное сложение истинной критянки, которое, похоже, слегка сдобрил своим здоровым семенем какой-нибудь крепкий афинский раб, с коим согрешили или мать, или бабка Фэйдры, а потому у нее оказались тяжелые груди и широкие бедра, а также полные, с ямочками, колени и округлые, сильные икры. Чисто критские ступни казались по-детски крошечными: маленькие пухленькие пальчики торчали в разные стороны, всегда умиляя Драконта.

Однако сейчас они показались ему ужасно смешными.

Словом, Драконт расхотел Фэйдру так же неожиданно, как только что расхотел Хели.

– Надень сандалии и хитон подлинней, – буркнул он сердито. – Эти бобы на твоих ногах мне надоели.

И вышел из шатра – к великой радости Хели, который, по недовольному виду господина, сразу понял, что и от Фэйдры тот не получил того, чего хотел.

Фэйдра уставилась на свои ноги.

Это показалось Фэйдре столь обидным, что она залилась было слезами, однако тотчас утерла их, чтобы Хели не слишком-то радовался, и, кое-как сдерживая всхлипывания, угрюмо потащилась вслед за господином на палубу.

Драконт, впрочем, на нее даже не оглянулся: его внимание было полностью приковано к обнаженному бесчувственному девичьему телу, распростертому на мокрых досках палубы.

– Это рабыня, – сказал капетаниос. – У нее волосы острижены. Красивая девка, за нее можно получить хорошие деньги. Если она выживет, конечно! А поясок ну просто драгоценный… его можно снять и кому-то подарить.

Капетаниос покосился на господина, однако тотчас понял, что тот его не слышит.

Драконт смотрел на короткие темно-рыжие пряди, облепившие мокрую голову, на бледные веки, на темные полукружья вокруг глаз и закушенные губы, на которых уже проступила белой коркой засыхающая морская соль.

Девушка была еще молода, с белой кожей, обожженной, но не спаленной солнцем. Значит, ее не слишком долго носило по волнам, догадался Драконт, продолжая жадно разглядывать спасенную.

Она на мгновение открыла бессмысленные глаза – того туманно-зеленого цвета, каким бывает море, когда над ним реет утренняя дымка.