Осень на краю

Частичный успех неприятеля с захватом в плен – оставление после уроков.

Лагерь военнопленных – гимназический карцер.

Наблюдательный пункт неприятеля – кафедра.

Ураганный огонь противника – беспощадное становление «единиц».

Проредить ряды армии – не допустить кого-то к экзаменам.

Неустойчивые бойцы – неуспевающие.

Тылы наших армий – «камчатка», задние парты.

Передовые рубежи, передовая линия окопов – передние парты.

Снайпер – отличник.

Стычка с неприятелем – ответ с места.

Грубое нарушение нейтралитета – неожиданный вызов к доске.

Беглый огонь неприятельской артиллерии – массовый опрос.

Вести дипломатические переговоры – разговаривать с учителем с целью выиграть время или потянуть до звонка.

Наступление неприятеля по всему фронту – опрос за весь курс.

Ратники второго разряда – второгодники.

Передавать подкрепление – передавать сдувалку.

Измена – ябеда.

Перебежчик – ябедник.

Сигнал к отступлению неприятеля – звонок с урока.

Затишье между боями – перемена.

Временное перемирие – каникулы.

Попытка отбить потерянные позиции – переэкзаменовка.

Капитуляция – исключение из училища».

– Мать честная! – сказал Тараканов. – Вот это да…

– А сдувалкой теперь что же, шпаргалку зовут? – удивился Охтин. – Ишь ты! В наше время такого слова не было.

– В наше тоже, – подтвердил Тараканов. – Но не в этом закавыка… Слушайте, Русанов, что же мне с вами делать?

– А что? – спросил Шурка с замиранием сердца.

– В том-то и штука, что верю… – сердито сказал Тараканов. – Нет сомнений – писали вы! И даже верю, что именно на пенечке, одним духом. Но беда вот какого рода – гонорар я уже выплатил покойному Кандыбину, и назад его изъять, сами понимаете, не представляется возможным. К Малинину просить деньги обратно я тоже не могу идти. Как же нам поступить, а, Александр Константинович?

– Да ерунда! – махнул рукой абсолютно счастливый Шурка.

Он чуть не сказал: «Хотите, возьмите себе заметку про позиционную войну в гимназии, хотите, я вам еще сто заметок напишу… только печатайте их, только печатайте! Бесплатно!» – но осекся, потому что постеснялся: «Подумаешь, что я, шедевры пишу, что ли, так навязываться? Тоже мне, знаменитый журналист Влас Дорошевич нашелся!»

Тараканов и Охтин переглянулись.

«Небось думают – ну и наглец!» – решил Шурка и вовсе стушевался.