На краю любви

Ночлег на сыром мху или на лапнике, частые дожди, внезапные холода или удушающая жара, полчища гнуса… Истинно железное здоровье надобно было иметь, чтобы не просто выжить в тайге, но и разбогатеть!

На зиму вольные старатели разбредались по домам, однако ни у Хворостинина, ни у Данилова не было ни малейшего желания возвращаться в Енисейск. Но куда податься? В лесорубы? Вот разве что… Однако предстояло еще найти подходящую артель и, самое главное, сберечь от сотоварищей намытое и найденное золото. Если становилось известно, что человек пришел в артель с приисков, а значит, у него могли храниться самородки или песок, то судьба его могла сложиться самым что ни на есть печальном образом…

Друзья размышляли: не заняться ли им охотой на пушного зверя? Но для этого все равно нужна была прочно обжитая стоянка, куда приносят добычу, где чистят шкуры от мездры, сушат и хранят их… Да и стрелками оба были не бог весть какими, а ведь белку, соболя и лису лучше всего бить в глаз, чтобы шкурку не портить.

Словом, друзья никак не могли решить, за что взяться зимой, и вот однажды наткнулись в тайге на молодого тунгуса, на которого напала дянтаки – так туземцы называли росомаху.

Юноша отогнал ее, однако был жестоко изранен, и зверюга (злобная, коварная, подлая зверюга!) затаилась, терпеливо ожидая, когда руки, сжимавшие нож, ослабеют, опустятся – и можно будет безнаказанно перегрызть человеку горло.

Тогда Федор Данилов еще плохо понимал по-тунгусски и, когда раненый прохрипел: «Дянтаки…» – ничего не понял и решил, что бедняга просит помочь ему.

Он склонился на юношей, и в этот миг росомаха, разъяренная, возбужденная до безумия запахом крови и близкой смертью жертвы, ни за что не желая упускать добычу, прыгнула Федору на спину.

Не допрыгнула – ее сшиб в прыжке Василий выстрелом из ружья (к счастью, тут уж не надо было заботиться о целости шкуры!), однако Федор на беду свою обернулся – и росомаха успела зацепить его лоб и левую щеку своим когтем. Вот откуда взялся шрам на его лице.

Хворостинину тогда нелегко пришлось! Кое-как замотав раны Федора и Улгена (у того едва хватило сил назвать свое имя и, путая русские и тунгусские слова, объяснить дорогу к стойбищу), Василий Петрович сладил волокушу и отправился по тропе, которую без подсказок Улгена никогда в жизни не нашел бы: казалось, она внезапно появлялась перед глазами, а потом, за спиной, исчезала бесследно, словно зачарованная, только далекое эхо унгувуна[40 - Унгувун – бубен (эвенк.

).] слышалось.