Мост бриллиантовых грез

Фанни повалилась на спину, увлекая за собой Романа. Он рывком задрал ей юбку, схватился за резинку трусиков, потянул вниз – и вдруг замер.

– Ты что? – выдохнула она, задыхаясь от нетерпения.

– Я боюсь тебя, – тихо, хрипло и даже… как-то жалобно проговорил он. – Я не знаю, я не умею, как…

– Скорей, ну! – простонала Фанни, сходя с ума от нетерпения. Однако Роман словно и не слышал: трогал кончиками пальцев края ее с готовностью раскрытого лона, доводя до исступления этими прикосновениями и мучительным шепотом:

– Можно к тебе? Пусти меня к себе, дай, а то я сейчас прямо на тебя кончу, тебе трусики беленьким запачкаю…

От этих дурацких, нелепых, несусветных, непристойных, никогда прежде не слышанных слов Фанни зашлась в оргазме, чудилось, еще прежде, чем Роман проник наконец-то в ее лоно.

Они глушили крики, кусая одежду друг друга.

Потревоженный их возней остролист шелестел, шуршал, ронял на спину Роману красные твердые ягоды…

– Я сразу понял, что ты настоящая шлюха! – простонал Роман.

Удовлетворив первую жажду, они поднялись с немилосердно жесткой скамьи, дотащились, цепляясь друг за друга, до дома Фанни – и наконец-то их лихорадочная, столь внезапная страсть обрела крышу и четыре стены: надежную защиту от постороннего взора и ночного февральского ветра.

Внезапная, значит, страсть? Ну-ну…

* * *

Уже говорилось, что жена Валерия Константинова, Галина, работала медсестрой в психиатрической лечебнице на улице Ульянова. Шизиков она нагляделась предостаточно, а потому сразу заподозрила что-то неладное в поведении мужа. Он сделался недоверчив, молчалив, угрюм, озлоблен. Он запрещал посторонним (хороши посторонние – жена и сын!) дотрагиваться до своих вещей. Однажды избил сына за то, что тот нечаянно уронил со спинки стула висящий там пиджак… Вообще Константинов теперь свою одежду в шкаф не убирал, а вешал исключительно на стул, который ставил рядом с кроватью, и даже когда он занимался с женой сексом, он… Ах да, пардон.

Галина, строго говоря, никогда не была довольна своим браком.