Архимагические сказки – 2

– А вы давно здесь живёте? – решила она начать светскую беседу. – Почему-то раньше я про вашу семью ничего не слышала… Может, приезжие? Нет?

Все трое переглянулись, Лее почудился некий намёк и даже торжество в этих таинственных перемигиваниях.

– Да нет, местные мы, – ответил дед. – Только мы тихо живём-то, уединённо, на глаза попадаться не любим.

– Для меня, стало быть, исключение сделали? – удивилась Лея. Тужилка хихикнул, злобненько как-то, неприятно.

– Конечно! – отозвалась нараспев тётушка Кручинушка.

– Это как – из-за меня? – Лея неожиданно почувствовала зверский голод. Если разобраться, еда как еда, нечего привередничать! Она уже потянулась ложкой к вареву в миске, но внутренний голос неожиданно скомандовал «Не трогай!» Справившись с собой, она уронила ложку в кашу, так и не донеся до рта. Дед досадливо крякнул.

– Она сказать хочет, что ты – матушка-заступница для всего Тридевятого царства, радетельница за нас, убогих! – пропел он сладенько. Прямо словно патокой измазал. Лея решила, что достаточно погостила, и хлопнула себя по лбу:

– Ой, засиделась я что-то! Забыла, что обещала Яге по хозяйству помочь! Уж не взыщите, пора мне!

– Да куда ж ты засобиралась? – дед цапнул приподнявшуюся было магичку за подол, мешая уйти. – Погоди, ты ж ещё с меньшой нашей, Жалькой, не познакомилась… Вот узнает девчушка, что не застала тебя, плакать будет.

– Ладно… А где она, Жалька-то? – уступила магичка, досадуя сама на себя.

– Так я её сейчас позову! – подхватился Тужилка и выскочил за дверь. Вернулся он и вправду быстро, волоча за руку кроху с мышиного цвета косичками и в сереньком платьишке.

– Глянь, Жалька, какая гостья у нас дорогая! – затараторил он, подпихивая девочку ближе к столу.

Несколько выпученные глазёнки малышки сверкнули, она с готовностью вытащила из кармашка дудочку и засвистела тягучий, на одной ноте, мотивчик.

«Кажется, жалейкой это и называется», – подумала Лея и почувствовала, как липкая паутина дрёмы окутывает её с ног до головы…

Глава 3

А вместе с ней навалилась такая жалость к себе, что хоть караул кричи.