Крайний Север

Он падает на наши куртки и шубы и тает, исчезая на глазах, словно и не было ничего…

Но чуть проснется мороз, и падший снег тут же становится плотным и скользким. Теперь из него не вылепить снежка. Он жёсткий, как оплавленное стекло. Под ногами он фактически становится льлом. Это мёртвый снег. С карнизов свешиваются застывшие прозрачные острые пики бывшего снега – сосульки. Об такой снег можно и порезаться.

И снова дрожит, бьётся в конвульсиях пурга, разбрасывая по-над землёй снежные летучие сети.

Снег течет по земле всю зиму, словно время в песочных часах. И исчезает однажды, когда наступает весеннее тепло. И возникает снова – в призрачных глубинах осени. Возникает и снова течёт и течёт, как песок, отмеряя уходящее и возвращающееся, ускользающее от нас вечное время.

Тасу-Ява

Шумят вдоль реки берега белоносые от первого пролётного снега, текут, кричат куда-то, будто пылью побитые – птицей мелкой, запоздалой, ждут зимы.

Берега, берега… нежно-трепетно несли вы реку-матушку, несли, несли да и упустили в самом-то конце. Развели свои руки-крылья широко, раздольно, щедро, по-нашему, эх, и выпало сокровище, соскользнуло меж рук в море, как в небо. И морем стала река. Морем студёным, текучим – с волнами прыткими бурыми, белогривыми.

Далеко-далеко виднеются ещё позади смутные берега. Растерялись они. Расплескали себя, сырые, ветряные, неразумные. Суетятся по самому краю воды насупленные рыбаки в суровых резиновых сапогах, в плащах непромокаемых. Сеть вытягивают на песчаный плёс.

А возле них чайки ненасытные глазастые так и шныряют, так и шастают. Ждут своего часа. И только лишь ссыплется на мокрый песок рыбья мелочь, которую люди не берут, только отойдут от неё рыбаки, как тут же налетает жадная прожорливая крылатая толпа.

Печальные, пустынные, одинокие берега озираются вокруг, сутулятся откосами на сквозном ветру и всё несут, несут свою драгоценность, реку северную рыбную стылую – в жемчужных мурашках, в бесчисленных низких островах с кустиками, зайцами и вздрагивающей зяблой сырой травой.