История Левино Алигьери

 – Прошу простить меня, старый стал, сразу уж и не приметил вас. Вы истощали сильно! – заметил он.

Я улыбнулся в ответ.

– Ну ничего, сейчас я накрою на стол. Славный ужин любого приведет в порядок, – с этими словами он вернулся в дом, освещая нам дорогу.

После того, как мы наелись и за бокалом вина переместились в небольшой, но очень уютный кабинет Ломбарди, я, наконец, осмелился его спросить:

– Синьор Ломбарди, когда я сегодня упомянул о нежелании Винченцо видеть меня в доме отца и о том, что мне скоро предстоит его покинуть, вы не удивились и даже наоборот, я бы сказал, обрадовались.

Почему?

Армандо устало вздохнул и потер одной рукой веко, затем поднял на меня глаза:

– Левино, ты мне как сын, неужели ты подумал, что я смог бы порадоваться твоим неудачам?

– Нет… – запнулся я, – но все же… ваша реакция показалась мне странной.

Тот посмотрел на меня изучающим взглядом и наконец, по отцовски улыбнувшись, похлопал меня по руке. Потом наклонился к столу и, порывшись в ящике, что-то достал.

Он положил посреди письменного стола прямо передо мной кожаный мешочек, поменьше чем отдал мне перед смертью отец, но такой же, и какие-то документы.

Я вопросительно уставился на нотариуса.

– Я надеялся увидеть тебя до отъезда. Твой отец передал мне это на хранение не задолго до смерти, с просьбой отдать тебе, когда придет время. Он не хотел, что бы я отдавал это при Винченцо или еще кого-то, поэтому мне можно сказать, посчастливилось встретить тебя сегодня.

Извини, что не смог исполнить просьбу раньше, все как-то навалилось разом. Я надеялся, что ты сам навестишь меня, ты же знаешь, как тебе здесь рады…

– Что это? – перебил его я.

– Это документы на судно, пришвартованное в Арфлюрере, также документы на счет в банке того же города, а в мешочке медальон твоей отца и кольцо матери, подаренное ей Горацием.

С легкой дрожью в руках, я потянулся к мешочку. Понадобилось некоторое время, что бы развязать кожаный шнурок, так как я нервничал, увидев эти вещи.

Добравшись до содержимого, я вывалил его к себе на ладонь. В свете свечей вещи мерцали и поблескивали.

– Я и забыл о них, – у меня на глазах навернулись слезы, а к горлу подступил комок, но все же я разглядывал эти родные, более родные чем какие-нибудь другие в этом мире, вещи.

Кольцо было широкое с большим зеленым изумрудом в центре, напомнившем мне глаза матери, и украшенное по канту бриллиантами и рубинами.