История Левино Алигьери

Шкафы изменились, стали более утонченными, а у массивного стола расположилось хозяйское кресло с высокой спинкой, напротив которого по другую сторону стола было кресло со спинкой пониже. Винченцо жестом указал мне занять его.

Я занял кресло, тут же почувствовав повисшее в воздухе напряжение, к тому же кресло сжимало меня как тиски, было неудобно и постоянно хотелось встать.

– Итак, – начал Винченцо, – я хотел с тобой поговорить о твоем дальнейшем положении в доме. Я и вся моя семья гостеприимно приняли твое решение задержаться в этом доме.

"Иначе и не скажешь, как "гостеприимно" – подумал я, но решил промолчать.

– И думаю, что мы соблюли все рамки приличия. – Он многозначительно уставился на меня. Я молчал, внимательно смотря ему в глаза. – Иными словами, твое пребывание в моем доме более не желательно.

Я молчал и на лице брата понемногу начало проявляться раздражение: – Выражусь яснее, через три дня ты должен будешь покинуть этот дом… – я оцепенел. – … навсегда.

 – и более мягким тоном добавил, – Я великодушно разрешу тебе отправиться с одним из моих судов куда скажешь.

Последняя фраза вернула меня в чувства.

– Кажется речь шла о том, что бы покинуть дом, а не город, – холодно заметил я.

– Три дня, – твердо повторил брат, приблизив ко мне лицо и жестко глядя мне в глаза. Затем Винченцо стремительно покинул кабинет.

Я так и остался сидеть в неуютном кресле, бессознательно водя пальцем по дереву столешницы. И вдруг заметил, что стол не изменился.

Это был стол отца. Та же теплая твердь тёмного дерева, надежная и нерушимая, как вечность. В одно мгновение, мне стало легче. Я не мог знать причины, побудившей брата при всей его неприязни к отцу, сохранить стол, но от осознания того, что память о нем останется в этом доме и после моего ухода, стало теплее на душе.

На ужин я не явился, не смог вновь вытерпеть эти взгляды. Вместо этого я отправился прогуляться. Не хватало воздуха, грудь сдавила тяжесть решения, которое мне предстояло принять.

Я вышел в сад. Родные уголки, быстро накрываемые одеялом ночи, напоенные ароматами, знакомыми с детства, ласково смотрели на меня. По одаль из-за деревьев проглядывалась блестящая гладь маминого озера и белоснежная каменная беседка. Я с радостью заметил, что ничего не изменилось, или еще не успело поменяться. Они манили меня, обещая покой, приглашая вновь пуститься в плавание по счастливым воспоминаниям.