Схимник

Вдруг предо мною схимонах явился,

С улыбкой доброю смотрел он на меня…

Был я пуглив, но я не испугался.

Лик старца излучал покой и мир;

Я до земли склонившись, вдруг признался,

Что в мире скорбном я преступник был.

Поведал я ему о своей жизни,

Поведал и о том, о чём молчал:

Во многом, в чём боясь себе признаться,

Я старцу, как пред Богом открывал.

Он тихо слушал, уст не открывая,

Десницею покрыв мою главу.

Когда ж я стих, он к небесам взирая,

Прощение просил за жизнь мою:

В Твоих руках все судьбы, Святый Боже,

Творений рук Твоих Ты ведаешь сердца;

Воззри и ныне, о, Творче мирозданья

И в человеце сем изгладь печать греха!

Блажен, кто в чистоте хранит свои одежды.

Кто с измальства был в скорби до седин.(2)

Но горе тем, в ком нет любви, надежды,

Ведь из "семи", в пути уже "один".(3)

Близится, о, близится час гнева,

Праведен и страшен Божий Суд.

Услышь же трубный глас Армагеддона(4)

И чистых не марай отныне уст.

Иди, мой сын, храня пути прямыми

И "всадник белый" пусть тебя хранит.(6)

Живи в миру отныне, как в могиле,(7)

Кто в духе рожден, тот не погрешит.(8)

Я встал с колен (было уже утро).

И жажду утолив из чистых вод,

С могилы вышел я, как из китова нутра,(9)

Окинув чистым взором небосвод.

Забыв куда, зачем дотоле шёл я,

Я поклонился четырём ветрам.

И повернувшись к склепу, слезно умилился:

"Здесь схимник почиет, отец …ан"!

***

Шли дни, шли месяцы, шли годы…

Мечом духовным я свой ум хранил.

В постах и бденьях, как мертвец в могиле,

В сырой пещере схимником я жил.

Я слёзы лил, скорбел о прежней жизни,

Молился за весь мир, покуда мог.

Страстей прилоги отсекал я прежде,

Чем мог засунуть бес в ребро свой рог.

Но вот, по Пасхе, в третию седмицу,

Нежданно я закончил жизни пир;

И перейдя закрыв глаза границу,

Оставил за собою бренный мир.

О, горе мне! И кто бы мог подумать,

Что ждёт нас за чертою бытия…

– В руке держал мерило чёрный всадник,

Как смоль седлавший чёрного коня.

Он был велик, силён и властен;

Один лишь вид его внушал мне страх.

Хотел взмолиться я, но был увы, безгласен:

Печать бледнела на моих устах.

Я трепетал, а он смотрел и мерил…

И взор его пронзал меня насквозь.

Качались чаши две: одна гласила – Верил!

Вторая значила, что в ней гнилая гроздь!

И вот, я найден был чуть тёплым.