Муж для ведьмы

Выводила из себя, будила самый низменные инстинкты. И одновременно притягивала как магнитом. Отвлекая от расследования, которое тоже, как назло, зашло в тупик.

В общем, магистр был взбешен и испытывал острое желание разобраться во всем.

***

Пока Кристоф решал наверху дела с «племянницей», Тибальд сидел за хозяйским столиком в пустом полутемном зале, попивал кислое беленькое винцо и изводился. Вроде бы отсутствовал трактирщик не больше часа, однако ожидание казалось слишком долгим. Но вот Кристоф спустился вниз и, отдуваясь и вытирая вспотевшую лысину, поковылял к своему столику.

– Наливай.

Тот налил мутноватого беленького и спросил, как бы между прочим:

– Что так долго?

Кристоф взглянул на него искоса и шевельнул бровями. А потом выдал:

– Огонь девка. Оторва, каких свет не видывал! Содрала с меня десять процентов прибыли.

У Тибальда случился легкий ступор. Когда он наконец смог говорить, просипел:

– Сколько?

– Сколько слышал.

– Ты точно спятил! – взорвался он. – Эта девка тебя по миру пустит, помяни мое слово!

– Не пустит. Давай, наливай еще.

Тот налил, однако возмущенно сопел еще долго. Ему, между прочим, вообще не перепало ни одного процента с прибыли!

– Ну, и что думаешь?! – ткнул он большим пальцем за спину. – Никто про это не прочухает? Инквизитор вон у нас пасется. Мало ли… Сам знаешь.

Да, Кристоф знал. Городок Сквартон маленький, в нем ничего не скроешь.

Внезапное появление у него племянницы, а также необъяснимый интерес, столь же внезапно возникший у столичного инквизитора к таверне «Кабанья нога», наверняка заметили многие. Ну так общественное мнение на то и общественное, что его при желании можно повернуть в любую сторону.

Он похлопал кума по плечу и сказал:

– Вот этим ты и займешься. Обмозгуем четко, что кому говорить, и будешь доводить, разъяснять, подпускать туману, важно надувать щеки.

Отпил из своего стакана, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

– Помяни мое слово, скоро заживем! Открою в порту филиал. Ресторацию делать буду. Для благородных.

Тибальд слушал кума и только больше проникался глухим недовольством.