Ренар Холл

– Овсянка, господин, яйца и…

– Это еще что? – под ледяным взглядом эрцгерцога цветы, которые я мастерила, медленно покрывались инеем и опускали головки. Сердце сжалось от обиды… – Кто это сделал?

От злости глаза мужчины сверкнули белым светом, а иней с цветков, словно живой зверек, пополз по вазе и свил вокруг нее ледяное гнездышко, опушенное снегом.

– Я, ваше высочество, – не понимая причин недовольства, растерянно держала ответ.

– Немедленно убрать! – он не повышал голоса, но внутри все перевернулось от страха и холода.

Губы задрожали, а глаза закрыла пелена. Я же старалась… Хотела сделать приятное! Едва сдерживая эмоции, прошептала:

– Простите, ваше высочество.

Мужчина с недовольством наблюдал, как я пытаюсь убрать со стола примерзшую вазу. Не выдержав, Джаспер рассмеялся:

– Дядя, перестань мучить слуг!

– Слугам следует думать, прежде чем делать глупости.

Прямого оскорбления я уже не выдержала и, оставив вазу в покое, поскольку очевидно, что убрать ее без магии мне не удастся, ответила:

– Глупости?!

Эрцгерцог поднял удивленный взгляд, в котором так и читалось гневное «что?».

Я повторила, хоть он и не переспрашивал:

– Глупости? Я всего лишь хотела придать этому холодному и одинокому месту капельку домашнего тепла! Только и всего.

– И чай горячий по этой причине? – тонкая ирония, приправленная ядом.

– Чтоб отогреться…

– Что-то еще? – обманчиво добрым голосом полюбопытствовал он.

По телу прошел озноб, словно кто-то ледяными пальцами медленно, очень осторожно проводил вдоль моего позвоночника. Я отчетливо ощущала, как морозные прикосновения опускаются ниже, очерчивают талию, перемещаются на живот и стягивают его ледяным узлом. Я переводила растерянный взгляд с Джаспера на эрцгерцога и обратно.

Если Джаспер напоминал куклу на шарнирах, ту, которую кукловод в театре дергает за ниточки, и она приходит в движение, болтая конечностями вольно и весело, то господина Ренара старшего можно было сравнить с ледяной статуей: красивая, но прикоснуться не хочется.

Все движения четкие, размеренные, спокойные, никакой суеты, ничего лишнего. Видимо, и в жизни его так: ничего лишнего. Но что-то подсказывало, что в разряд лишнего он записывал такие «пустяки», как радость, добродушие и улыбка.