Драмы больше нет

Начинать общение с родственниками, когда тебе восемнадцать, да ещё при определённых обстоятельствах, достаточно проблематично. И, возможно, уже никому не нужно.

– Поедешь? – спросила меня мама вечером, когда я передала ей разговор с бабушкой.

Я, не скрываясь, вздохнула.

– Поеду. Что делать?

Мама пожала плечами.

– Отказать.

Я мялась, водила пальцем по краю чашки. Затем призналась:

– Не могу.

Мама повернулась ко мне, подперла рукой крутой бок и многозначительно хмыкнула.

– Тогда поезжай.

Мне даже интересно, насколько тебя ещё хватит.

Я помолчала, затем довольно решительно проговорила:

– Последний раз.

– Ты всегда так говоришь.

Я с видом мученицы возвела глаза к потолку. Призналась:

– Знаю.

– Но не отпускает, да?

– Мам, а как меня должно отпустить? – удивилась я. – Все вокруг знают, чья я дочь. Без конца вопросы задают, присматриваются ко мне… так, будто у меня две головы. Как же, я дочь Родиона Кауто! Будто он какой-то небожитель. – Я вздохнула. – Хотя, так почти и есть.

– Глупости, – фыркнула мама, поднимаясь из-за стола. – Он обычный человек. Причем, не слишком хороший человек. Думаю, ты и сама это уже успела выяснить.

– Я не хочу это обсуждать, – тут же отказалась я. Тоже поднялась, поблагодарила маму за ужин и засобиралась домой. Мои младшие сестра и брат в комнате занимались своими делами. Антон сидел за компьютером и играл в какую-то стрелялку, а Маша, которой недавно исполнилось четырнадцать, не отрывала глаз от экрана телефона.

Я с младшими попрощалась, но они даже не оторвались от своих занимательных занятий, только рукой мне каждый махнул на прощание.

Помню, однажды, Маша, в каком-то порыве подростковой откровенности, призналась мне, что завидует моей судьбе.

– У тебя такой папа! – выдохнула она тогда мечтательно. А я в ответ сестре лишь неопределённо улыбнулась. Ответить мне ей было нечего. По крайней мере, не тогда, в сознании моей сестренки бушует юношеский максимализм. Возможно, позже, через несколько лет я расскажу ей, что на самом деле мне пришлось пережить, и что я чувствовала всю свою жизнь, оказавшись ненужной дочерью известного человека.

Сейчас Маша не способна меня понять. Не способна понять, что я всегда завидовала ей и Антону, потому что они воспитываются в полной семье, потому что никто не тыкает в них пальцем и не шепчется за их спинами. Никто не обсуждает, похожи они или не похожи, талантливы ли настолько же, сколь и их выдающийся родитель.