Мне не стыдно

Кое-что у нас было – пару-тройку раз, но давно и мы об этом никогда не вспоминаем. Лиса выше этого.

– Ты балбес. Смотри, как ласково она прислонилась к хлюпику. Кажется, наши лошки подружились.

На секунду мне показалось, что она и вправду погладит его – подняла тонкую кисть, нелепо торчащую из широченного рукава безразмерного свитера, и поднесла к его засаленным волосам, глядя на него с непонятной нежностью, а мне вдруг стало страшно. Словно здесь есть опасность, только я не могу разобрать, в чём засада.

Хлюпик нагнулся к рюкзаку и она тут же отдёрнула руку и чуть-чуть отодвинулась. Он и не заметил, как только что чудом избежал телячьих нежностей – уставился на доску, как настоящий лох. Его зовут Степанов – вспомнил, как видел его в библиотеке при выдаче учебников. Впервые повезло чуваку, у него теперь есть шанс замутить с живой девчонкой, а не с собственным воображением. Что же, удачи! Надеюсь, она и правда хороша под страшенным прикидом.

А у лошка проблемы – после пары самый здоровенный из парней подкатил к нему, сопровождаемый стайкой таких же неудачников.

Степанов выронил барахло дрожащими руками и мямлит, беспомощно озираясь на спасительную дверь, но Громов положил лапищу ему на плечо – чуть не раздавил беднягу.

Пока Громов что-то вещал через губу, дылда скользнула качку за спину и я подумал, что она торопится сбежать, пока её не задело, но жестоко ошибся. Дылда встала совершенно неподвижно и сверлит тяжёлым взглядом затылок Громова, а тот начал дёргать плечом и вдруг закашлялся и согнулся пополам, словно ему саданули дубиной поперёк туловища.

Степанов не настолько лох – подобрал манатки и тут же свалил куда подальше, а дылда неторопливо пошла следом, не поднимая глаз.

Признаться, что я был озадачен – ничего не сказать.

Ну же, соберись. Они ничего о тебе не знают. Они и понятия не имеют про вереницу опекунов, поспешно вернувших тебя после краткого подарочно-конфетного периода, когда ты так старалась быть милой и доброй девочкой для них.

Всё заканчивалось предсказуемо и закономерно – тем самым до боли знакомым выражением ужаса и отвращения в их глазах, но не оно было наихудшим, потому что к подобному она уже привыкла и не ждала другого.

Почти не ждала, если быть честной. Нельзя же сдаться, когда тебе десять лет! Или четырнадцать. И даже пятнадцать. Смешно? А вот и нет. Человек склонен обманывать себя, но больше эта ошибка не повторится. Только не с ней.