Май

Подойдя к дерущимся, мужчина сначала попытался к ним обратиться словами:

– Эй, пацаны вы чего?

Но, не получив ответа, стал отчаянно и рискованно втискиваться между ребятами, распихивая их локтями. Он был ненамного выше их, но внезапное появление третьего лица охладило пыл Майя. Он замешкался, ослабил хватку и рассеянно стал отвечать на расспросы незнакомца, который пытался разговором утихомирить и отвлечь их.

Дома нерадивого сына ждал новый скандал. Заметив свежие следы драки, мать обрушилась на своего отпрыска:

– Ты что, меня до второго инсульта довести хочешь, а?! Да как тебе не стыдно с разукрашенной мордой-то всё время ходить?! Вас в школе вообще ничему не учат?! Ну вот скажи мне, в кого ты такой уродился?! За что мне это?! Ну надо же, драчливый сын! Остолоп! В кого ты такой дурной пошёл? Кто тебя драться научил?

– Я сам, – мрачно отозвался Май.

– Дерутся только урки, такие, знаешь, которые на нарах сидят, они как обезьяны – не могут друг с другом договориться, вот и колошматят, а ты у нас с какого дерева спустился?

– С родительского.

– Да как ты смеешь! – повернулась мать. – Опять?! – взвизгнула она, увидев, как сын по детской привычке снова слюнявит волосы.

Её нестерпимо раздражала эта привычка и поза молодого человека, которую он всегда принимал при неприятных разговорах с домочадцами: сидя с широко расставленными ногами, прикрывая руками гениталии и исподлобья глядя на собеседника. По её мнению, эта поза выражала глубинную неприязнь взрослеющего ребёнка к своему родителю.

– Бесишь меня! – крикнула мать, занеся над ним руку. Но ударить было нечем, поэтому рука бессильно упала обратно.

Раньше Май никогда не реагировал на эти выкрики, только бросал слюнявить волосы и, в зависимости от содержания разговора, либо уходил к себе в комнату, либо продолжал с мрачным лицом выслушивать претензии. Но не в этот раз. Мать продолжала сыпать упрёки; сын отвернулся к окну, за которым серой мглой затянуло небо, потом перевёл взгляд на мамину руку, уже почти обездвиженную после инсульта.

За это время она как-то странно искривилась в пальцах, подвернувшись вовнутрь. Рука иссыхала и напоминала безводные корни упавшего дерева, с глубокими сине-зелёными венами. С брезгливостью и жалостью он рассматривал эту кисть. И тут же ему стало стыдно за своё отвращение. Была ли у него любовь к ней, к той, что подарила ему жизнь? Он на минуту почувствовал горечь: «Я ничего не могу поделать. Не могу и не хочу», – пришла заключительная мысль.