Под флагом цвета крови и свободы

Дойли, ухватившись за тяжелую голову, словно вознамерившуюся отделиться от тела и пуститься в пляс, со стоном поднялся на ноги и похолодел: неужели нападение? Теперь, когда они захвачены врасплох каким-нибудь испанским галеоном-охотником, предназначенным именно для борьбы с пиратами, знающим все их уловки… А он сам еще и пьян настолько, что едва может удержать в руке саблю! Прежде Эдвард не боялся смерти и был уверен, что сможет дать отпор любому противнику, но именно в этот момент он впервые ощутил мерзкий, липкий, лишающий способности ясно мыслить страх лишиться бесценной, несмотря на все ее изъяны, жизни.

На палубе и впрямь творилось что-то странное: стоило Эдварду выбраться из трюма, как он сразу наткнулся в толпе сперва на Джека, с крайне озабоченным видом втолковывавшего что-то Макферсону, затем на Питера, мгновенно отвесившего ему затрещину и возмущенно поинтересовавшегося, где его, Эдварда, носит, но ответить ничего толком не успел. Рулевой Фрэнк Морган, дюжий широкоплечий человек лет сорока пяти, вечно хмурый и имевший привычку брать на себя боцманские обязанности по так называемым «обучению» и «воспитанию» молодых матросов, бесцеремонно сгреб его за шиворот и велел:

– Поплывешь с ними: жаль добрых ребят пускать на такое.

– Значит, все-таки… – не то возмущенно, не то испуганно начал было Питер, но Морган, даже не взглянув на него, отрезал:

– Приказ капитана. Бери тех двоих и поторопись, долго вас ждать никто не будет.

В том, что именно произошло, Эдвард с грехом пополам разобрался лишь после того, как они четверо, спустив шлюпку на воду, взялись за весла, и хмурый, крайне встревоженный Питер снизошел до скупых объяснений:

– Вон тот островок впереди видишь? С него, значит, выстрел и раздался.

– Поэтому послали тех, кого не жалко, – усмехнулся Эдвард. От жары и духоты у него так раскалывалась голова, что ощущение опасности даже отошло на второй план.

– За себя говори, Неудачник! – задетый за живое, крикнул сидевший на носу Дэнни – самый молодой из них четверых. – Тебе-то, может, уже нечего терять, а я сегодня умирать не собираюсь!

– Притихните оба! Раз уж нас приговорили, придется выкручиваться самим, – проворчал Эйб, уже пожилой и самый опытный среди них, запойный пьяница и картежник, благодаря чему и оставался в свои сорок лет простым матросом и имел нелестную репутацию человека, которому нельзя верить.