Трибунал

– Это тех, кто попу доносит на самих себя?

– Ну, зачем вы так, товарищ комиссар…

На самом деле Хацкелеев не был так уж невежествен в делах церковных и, прежде чем приступить к допросу религиозного элемента, почитал соответствующую литературу… Но в разговоре с этим темным элементом он по какой-то ему самому непонятной причине избрал хамоватый ернический тон, характерный для представителей новой власти.

Итак, согласно исповедальному списку к нему на допрос шли дворники, грузчики, сторожа, древние бабки в темных платочках и румяные молодухи с длинными косами.

Ничего путного они сказать не могли ни тогда, ни теперь.

– Свидетель обвинения Филинова Мария Александровна, – торжественно провозгласил судья Трухляев.

Он был не очень тверд в знании грамоты, и Хацкелееву пришлось немного позаниматься с ним по части чтения. Трухляев оказался учеником старательным и понятливым. Сейчас он оглашал имя первого свидетеля с видимой гордостью за свои успехи в грамоте.

На сцену поднялась согбенная старушка лет восьмидесяти.

– Расскажите, что вы знаете о контрреволюционной деятельности Михаила Владимировича Платанова, – грозно попросил ее Гринь.

Бабка испуганно заморгала глазами.

– Говорите только правду! – добавил судья.

– А… Кто это? Я и не знаю такого господина.

– Отец Михаил, настоятель вашего храма, – уточнил Хацкелеев.

– А, батюшка! – обрадовалась старуха. – Так я не знаю ничего, только возле иконы Богородицы стою, возле Заступницы, а так ничего не знаю.

Хацкелеев видел, что с прихожанами храма поработал грамотный юрист, поэтому на все прямые вопросы они отвечали односложно: «Не знаю».

Уличить их во лжи было трудно, потому что вопрос о том, что считать контрреволюционной пропагандой, был вопрос тонкий. Однако на вопросы, косвенно касающиеся дела, они отвечали охотно. Тут важно было найти индивидуальный подход к каждому свидетелю.

– А листовки черносотенные вы читали? – сурово сдвинув брови, спросил судья Трухляев, сам освоивший азбуку лишь неделю назад.

– Милок, да я читать-то не умею. Какие такие листочки? – благообразно развела руками старушка.

– А такие листочки, в которых содержится злостная политическая пропаганда, – уточнил Гринь.

– Не-е-ет… Никакой поганды в нашем храме от самого, значит, освящения его не было, – заверила Мария Александровна.

– А про Николая Романова? – поинтересовался Хацкелеев.

– Про царя-батюшку? – переспросила бабуля, и лицо ее приняло страдальческое выражение.