Пассажиры

Давайте ещё вспомним Фицджеральда, который тоже был популярным, а потом интерес к его творчеству угас. Но судьба та ещё шутница, потому что после смерти его труды стали великими. А упомянутый вами Голодарь стал потом ненужным со своим необычным видом искусства голодания. Это очередная трактовка о «голодном художнике». И ненужном в то время, в котором жил Кафка. Он писал о себе. Такие люди всё-таки отдают отчёт о своей индивидуальности и необычности, несмотря на разные фобии и самобичевания. Мы же прекрасно видим, что последние дни Голодаря пройдут в зверинце, среди зверей, которых корми мясцом, и они будут развлекать людей.

И становиться популярными. И всё-таки необычное искусство Голодаря станет притчей во языцех. Станет великим. Теперь вы чувствуете разницу между популярностью, известностью и величием? Популярность – это «было и прошло», известность – это «успешная стабильность», а величие – «останется после смерти». Это как с Чеховым. Вы, кстати, знаете, кто такой Потапенко?

– Ммм, нет, – ответили трое.

– Как так? Современник Чехова, был даже популярнее своего коллеги. По сравнению с ним Антон Павлович был известным писателем в кругу литераторов и определённых масс. А Потапенко был всегда нарасхват. Говорят, он был популярнее самого Толстого. И кто его помнит? Никто. Может, и сейчас кто-то более талантливый, чем я, но менее известный когда-нибудь будет почитаться публикой, а меня забудут.

– Сомневаюсь. У вас всё-таки есть глубина.

Может, секрет в ней? – спросил Семён.

– А чёрт их разберёт! Я знаю одно – делай то, что нравится, и не задумывайся! Я с детства желал быть писателем. Великим. Но я живу не для того, чтобы отягощать мозги этими думами. Я думаю больше о смене направления. Может, я хочу комедию написать или пьесу? Без перестрелок, погонь и выяснений отношений между героями. А что-то камерное? Элитарное даже.

– Воля ваша, – сказал Ринат, – в любом случае вы талант, но только не все согласятся читать это.

– Хм, но тогда вы будете первыми. Секунду.

И Перфилов вышел за кулисы. Ребята стояли в нетерпении и как будто в смущении. Словно пациенты, которых терапевт бросил во время сеанса. Перфилов однако не заставил себя долго ждать. Он вернулся с кипой напечатанных листов. Шёл он уверенной походкой, точно давно привык к цепям.

– Это наброски, – сказал он и раздал всем скреплённые листы. Ребята стали читать содержимое.