Наследство разрушительницы

Всем ли они довольны? Не захотят ли чего-нибудь еще?

Глеб придвинул к краю стола чашку с черным дымящимся напитком, достал из нее изящную ложечку, легко стукнул ею о край чашки и положил на блюдце. Света придвинула к себе тарелку с куском торта, облитого шоколадным сиропом, и продолжила разговор, прерванный появлением официанта.

– И она не сказала, куда идет?

Сидящий напротив нее Эдик Львов пригубил кофе из стоящей перед ним чашки, осторожно вернул ее на блюдце и поднял глаза на Свету.

– Я же тебе уже все объяснил.

– Понимаю. – Света кивнула. – А как она ушла?

– Что значит «как она ушла»? – рассердился Львов. – Ногами ушла. Открыла дверь и вышла. И все! Больше я ее не видел.

– А что вы не поделили?

Львов занервничал. Он бросил ложечку на блюдце, и она зазвенела. Официант мгновенно выглянул из-за колонны, пытаясь понять, что именно стало причиной недовольства гостя.

– Ничего мы не делили, – прошептал Львов.

– Что за условия ты ей предложил, которые ей не подошли? – продолжила допрос Света.

На щеках Львова появились красные пятна. Рука, лежащая на столе, сжалась в кулак. Глеб понял, что пора вмешаться.

– Какие условия он ей предложил? – хохотнул мужчина. – Никаких условий он не предлагал. Ты что, не понимаешь, Светка? Эдик подкатил к твоей подруге. А та отвергла его ухаживания. Скажешь, не так, старый бабник?

Эта фраза Глеба разрядила обстановку.

– Было маленько.

– Что значит «маленько»? – возмутилась Света. Но ее тон вызвал у мужчин только новые улыбки.

– Маленько – это значит, что я попытался прихватить ее за сиськи, – довольно усмехнулся Львов. – А она меня оттолкнула.

– Прихватить за сиськи, – повторила Света, презрительно глядя на смеющихся мужчин. – Мог бы в первую встречу и не хватать.

– Так я дал, – Львов подмигнул Глебу. – Минут десять слушал ее хрень, как она хорошо печатает и говорит по-английски.

– С тобой все ясно, – вынесла приговор Света и тут же озвучила вдруг пришедшую ей в голову мысль: – Слушай, а ты ее не бил?

Львов сразу стал серьезным.

– Я женщин не бью, – проговорил он, и в его голосе прозвучала обида. – Ни одна баба в мире не может сказать, что получила от меня хотя бы пощечину.