Разбитые часы Гипербореи

 – Может быть, он меня примет… Если нет, значит, не судьба, – он окинул оценивающим мужским взглядом Полю. Этот взгляд выходил у него почти автоматическим. Он был знатоком женской красоты и всегда говорил, что в каждой можно найти свою изюминку.

Поля вернулась через несколько мнут.

– Вас примет, идите за мной…

У Майнфельда Скандаровский был всего один раз. Поэтому он покорно шел за Полей длинными коридорами, в которых царила полутьма; они поднялись по лестнице. Поля буквально взлетела перед ним, приподняв длинную юбку.

Он очутился перед белой дверью, Поля распахнула ее.

– Эдуард Оттович очень плох, сегодня утром был доктор…

В комнате горел ночник. В глаза бросилась большая кровать. На подушках темным пятном выделялось лицо Майнфельда. Он натужно дышал, хрипы были слышны даже у двери.

Поля подошла ближе к больному:

– Эдуард Оттович, Лев Степанович пришел.

Майнфельд повернул голову. В глазах царила тоска, смешанная с ужасом… Такого взгляда у него Скандаровский никогда не видел.

– Подойди ближе. Поля, оставь нас одних.

Когда Скандаровский наклонился ближе к Майнфельду, тот прохрипел:

– Возьми в шкафчике коньячок. Там же бокал стоит хрустальный. Плесни сколько хочешь.

Скандаровского долго упрашивать не пришлось. Он налил в бокал коньяк, отпил и снова подошел ближе к Майнфельду.

– Бери стул и садись рядом, – скомандовал тот. – Хорошо, что пришел сам. Я думал за тобой послать. А тут ты сам явился собственной персоной. Никак мой зов услышал.

Скандаровский сел, не имея понятия, о чем с ним будет разговаривать Эдуард Оттович.

– Ты, наверное, думаешь, что я выжил из ума, – начал его знакомый без всякого предисловия.

– Нет, – ответил Скандаровский и тут же отругал себя за это: слишком быстро.

– Правильно думаешь. Хотя думай, не думай. В моем положении…

– Каком положении?

Майнфельд был и правда плох. Лицо приобрело желтоватый оттенок, глаза впали, из горла вырывались хрипы.

– Похоже, моя песенка спета.

– Что вы, Эдуард Оттович! – проговорил из вежливости Скандаровский. – Не берите в голову. Еще поправитесь и спляшете краковяк. – Почему он сказал «краковяк», Скандаровский и сам не знал.

– Лев Степанович! Оставьте. Мы с вами как два брата понимаем, что есть моменты, когда слова – излишни… Наклонитесь ближе… Времена наступают страшные, я б сказал – последние…

– Вы и впрямь так думаете? – по спине Скандаровского пробежал холодок.